My terrible life

Приёмное отделение больницы было островком напряжённого молчания, нарушаемого только мерным пиканьем аппаратов из глубины коридоров и приглушёнными шагами медсестёр. Воздух был пропитан запахом антисептика и страха. В углу зала для ожидания, на пластиковых стульях, сидели гости, сумевшие прорваться вслед за «скорой». Вероника, женщина лет пятидесяти с добрым, но сейчас искажённым тревогой лицом, нервно теребила нитку чёток. — Нет, она совсем взбрендила, — шептала она, глядя в пустоту. — В собственную дочь стрелять… Господи, прости её, грешницу. Ох, святая дева Мария, — её шёпот стал громче, переходя в бормотание, — молю тебя, помоги Хелу Куперу. Он хороший человек, он не заслужил… — Эм-м-м, Вероника? — перебила её Шерил, сидевшая рядом. Шерил была моложе, с острым взглядом и вечной сигаретой в маникюрированных пальцах, которую она сейчас не могла закурить. — А ты можешь не молиться, пожалуйста? Это не церковь, а больница. Здесь и так дышать нечем. Вероника возмущённо повернулась к ней: —А что, молиться теперь нельзя? За душу человека! Ты хоть понимаешь… —Понимаю, что твои всхлипы меня нервируют, — парировала Шерил, холодно щёлкая зажигалкой. — И Богу, наверное, тоже. Он всё видит отсюда, без громких декламаций. Между женщинами пробежала тихая, но колючая перепалка — шипение ошпаренной кошки на фоне общего оцепенения. Эфпи, стоявший у стены напротив дверей в операционную, даже не повернул голову. Он был статуей, высеченной из гранита, весь его фокус был направлен на дверь, за которой решалась судьба человека, которого он никогда не считал другом, но чья кровь теперь была на его свадьбе. У окна, в стороне от всех, стояла Полли. Она смотрела не в коридор, где лежал отец, а в окно. На улице сгущались тучи, первые тяжёлые капли дождя забарабанили по стеклу. Её плечи были напряжены под тонкой кофтой, лицо — бледное и пустое. К ней тихо подошла Бетти. Она уже сбросила свадебное платье, теперь была в простых джинсах и свитере Эфпи, который он накинул на неё перед тем, как ехать. —Полли, — мягко позвала она. — Всё будет хорошо. Я… я надеюсь. Полли не сразу ответила. Она продолжала смотреть на дождь, который теперь лил стеной, смывая пыль с асфальта и, казалось, пытаясь смыть кровь с порога таверны. —Я очень привязана к папе, — наконец проговорила она так тихо, что Бетти едва расслышала. — И была привязана к матери. Когда-то. Очень давно. — Она обернулась, и в её глазах, таких похожих на глаза Хела, стояли слёзы, но они не текли. — Но она ужасна. Она монстр. И мы… мы её дети, Бетти. Мы вышли из неё. В нас есть частичка этого монстра. Эта мысль… она меня душит. Она посмотрела на Бетти, и в её взгляде была не детская обида, а взрослая, неподъёмная тяжесть понимания. —А сегодня он… он встал перед тобой. За тебя. Значит, в нём не всё от неё. Значит, и во мне… может, не всё от неё? Это был вопрос, брошенный не Бетти, а самой себе, дождю, несправедливому миру. Бетти не знала, что ответить. Она просто обняла Полли, притянула к себе. И на этот раз Полли не застыла, а обхватила её руками, спрятав лицо в свитере, и наконец разрешила себе тихо, беззвучно плакать — не только за отца на операционном столе, но и за саму себя, за свою изуродованную материнским безумием жизнь. А у двери в операционную зажёгся зелёный свет. Дверь в операционную открылась не резко, а медленно, словно нехотя выпуская тяжёлый, насыщенный антисептиками воздух наружу. Вышел хирург. Он был в зелёном халате, шапочке, маска свисала на грудь. Его лицо, уставшее и замкнутое, было той самой книгой, которую все боялись открыть. Он снял перчатки, и этот негромкий звук резины казался в тишине громче выстрела. Все замерли. Эфпи оторвался от стены, сделав один резкий шаг вперёд. Вероника замерла с чётками в руках. Шерил подавилась собственной сигаретой, которую так и не закурила. Полли оторвалась от окна и Бетти, её взгляд прилип к врачу. Доктор посмотрел на собравшихся, его взгляд на секунду задержался на Эфпи — как на самом очевидном «старшем» здесь. —Мне очень жаль, — сказал он тихо, но отчётливо. Голос был ровным, профессиональным, но в нём не было ничего обнадеживающего. — Операцию мы провели. Пулю извлекли, повреждения были серьёзные, но мы справились. Кровотечение остановили. Всё было… технически хорошо. Он сделал паузу. Эта пауза стала самой страшной частью его речи. Она повисла в воздухе, ледяным клинком. —Но он не проснулся. Не вышел из наркоза. Сердечная деятельность прекратилась через несколько минут после завершения основных манипуляций. Мы пытались реанимировать в течение двадцати минут. Безуспешно. Констатирована смерть мозга. Я приношу соболезнования. Слова «смерть мозга» прозвучали как приговор вселенной. Они были слишком медицинскими, слишком чудовищно-точными для того хаоса, который они вызвали. Первой среагировала Полли. Она не зарыдала. Она закричала. Короткий, пронзительный, животный крик, в котором было всё — отрицание, боль, ужас и та самая детская привязанность, о которой она только что говорила. Она бросилась не к врачу, а в никуда, как раненый зверёныш, и наткнулась на Бетти. — Нет! Нет-нет-нет-нет! — её крики стали бессвязными, она билась в объятиях Бетти, пытаясь вырваться, как будто физическая боль могла заглушить ту, что разрывала её изнутри. — Это неправда! Папа! Папа, вставай! Он не может! Он только что… он встал перед тобой! Он не может! Бетти поймала её, обхватила со всей силы, прижала к себе, игнорируя удары кулаками по своей спине и плечам. Её собственное лицо было мокрым от слёз, которые текли молча. В её голове гудело. «Он встал передо мной. И умер за меня. Мой отец. Которым он никогда не был. И которым стал в последнюю секунду». Она не находила слов. Она могла только держать Полли, качаться с ней на месте, пытаясь стать якорем для девочки, в чьём мире только что рухнуло абсолютно всё. Её собственное горе было огромным, сложным и виноватым, но сейчас оно ушло на второй план перед этим чистым, неистовым отчаянием ребёнка, потерявшего родителя. Эфпи стоял неподвижно. Его кулаки были сжаты так, что ногти впились в ладони. В его глазах бушевала буря: ярость на Элис, горечь потери человека, с которым его связывали годы сложной, молчаливой истории, и тяжелейшая ответственность за этих двух рыдающих девушек — одну свою, другую — оставшуюся ничьей. Он кивнул врачу, сухим, коротким кивком, не в силах выговорить ни слова. Вероника опустилась на колени прямо на грязный больничный линолеум, прижимая чётки ко лбу. Её молитвы стали громкими, скорбными, полными настоящего горя. Шерил отвернулась к окну, к ливню, который теперь казался вселенским плачем. Её плечи слегка вздрагивали, и она с силой закусила губу, чтобы не выдать ни звука. А доктор, ещё раз тихо сказав «соболезную», развернулся и ушёл обратно за ту самую дверь, оставив их в мире, который навсегда изменился. Мире, где Хела больше не было. Где единственным наследием Элис стали не живые, страдающие дети, а холодное тело в больничном морге и невыносимая пустота в сердцах тех, кто остался.