My terrible life

Шесть лет спустя Дорога к частной психиатрической клинике «У озера» была утопающей в зелени и почти безмолвной. Бетти шла по ней привычной, размеренной походкой. В её движениях не было ни прежней робости, ни отчаянной решимости — лишь спокойная, устоявшаяся твердость. Раз в две недели, как по часам. Шесть лет. Полли встретила её в солнечной гостиной на первом этаже. Двадцать три года. В её глазах уже не бушевала буря утраты, а лежал ровный, немного печальный свет. Лечение, время и неустанная забота Бетти и Эфпи сделали своё дело. Полли «пришла в норму», если под нормой понимать умение жить с пустотой внутри, не давая ей себя поглотить. — Я маму вчера видела, — сказала Полли, помешивая ложкой в чашке с чаем. — В саду выводили. Сидит в кресле-качалке, как овощ. Смотрит в одну точку. Бетти, разгружая сумку с домашними гостинцами, лишь кивнула. —Ну и хорошо. Спокойно ей. И всем вокруг. Полли взглянула на неё. —Бетти… навести её. Просто взгляни. На пять минут. Бетти остановилась, держа в руках пластиковый контейнер. Она посмотрела на сестру. Не было в её взгляде ни злости, ни страха. Была усталость. И принятие. —Ты давай ешь, — мягко, но не оставляя возражений, сказала она, открывая контейнер. Оттуда пахнуло тёплой, домашней запеканкой с корицей. — А то остынет. Завтра днём я тебя заберу, договорились с доктором. Полли вздохнула и подчинилась, взяв ложку. —Хорошо. Бетти постояла ещё мгновение, глядя, как Полли делает первый осторожный кусочек. Потом развернулась и пошла не к выходу, а вглубь здания, в закрытое крыло. Коридоры здесь были тише, пахло лекарствами и слабым запахом готовой еды. В палате Элис было почти пусто: кровать, тумбочка, и у самого большого окна — то самое кресло-качалка. Элис сидела в нём. Одежда на ней была чистой, простой. Руки лежали на подлокотниках, тонкие, почти прозрачные. Её когда-то ослепительные волосы, теперь седые, были аккуратно убраны. Она смотрела в окно. Но не на озеро, не на деревья. Её взгляд был направлен куда-то сквозь пейзаж, в никуда. «Как овощ», — точно сказала Полли. В её красивом, резком лице не осталось ни следа былой ярости, расчёта или высокомерия. Только пустота. Следы мощнейшей медикаментозной терапии и, возможно, окончательный уход в себя, откуда уже не было возврата. Бетти подошла и встала рядом. Молчала. Потом осторожно, без резких движений, взяла её руку. Кожа была холодной и дряблой, пальцы не ответили на прикосновение. — Я хотела, чтобы ты вот так взяла меня за руку, — тихо начала Бетти. Её голос был ровным, без упрёка. Констатация факта. — Чтобы любила меня. Хоть немного. Но видимо… не судьба. Она погладила тыльную сторону материной ладони большим пальцем. —Мне было отказано в любви матери. Но зато… зато я стала хорошей матерью. Потому что я точно знаю, каково это — когда тебя не любят. И знаю, как важно — любить. Она задержала её руку в своей ещё на мгновение, потом так же осторожно положила обратно на подлокотник. Никакой реакции. Только безжизненный взгляд в окно. — Прощай, мама, — прошептала Бетти и вышла из палаты, не оборачиваясь. И только когда звук её шагов затих в коридоре, в карие, неподвижные глаза Элис медленно, с огромным трудом, как будто пробиваясь сквозь толщи льда и лекарственного забытья, навернулась единственная, чистая слеза. Она скатилась по щеке, оставив мокрый след. Потом вторая. Губы, давно забывшие как формировать слова, дрогнули. Из горла вырвался хриплый, едва слышный звук, больше похожий на стон. И затем, ясно, по слогам, как заклинание или последнее признание, она произнесла три имени. Три креста на могиле её собственной души: — Чарльз… —Полли… —Бетти… И снова погрузилась в молчание. Но теперь в нём, возможно, была не просто пустота, а бесконечное, беззвучное, слишком запоздалое раскаяние.

***

Бетти зашла в дом, снимая пальто, и замерла на пороге гостиной. Шум города остался за толстыми стенами, а здесь царил свой, тёплый мир. На полу, заваленном кубиками и мягкими игрушками, возились трое. Эфпи, его некогда грозные руки, привыкшие к оружию и ударам, теперь с невероятной осторожностью строил хлипкую башню из цветных блоков. На его лице была сосредоточенность, которой позавидовал бы любой стратег, планирующий налёт. Против него, сгорбившись и высунув кончик языка от усердия, сидел шестилетний Чарли — живое, озорное воплощение того имени, которое когда-то было лишь призраком из чужой истории. Его рыжие вихры торчали в разные стороны. А на спине у Эфпи, цепко ухватившись за его футболку, восседала двухлетняя Лили. Её белокурые кудри разлетались, когда она подпрыгивала, командуя: «Папа, едем! Гы-гы-гы!» Эфпи делал вид, что сильно трясётся, гудел, как трактор, и башня с грохотом падала от его «проезда». Чарли визжал от восторга, а Лили хохотала так, что, казалось, вот-вот свалится. И тогда Эфпи поднял взгляд. Не на развалины крепости, а на дверь. И увидел её. На его лице не было ни капли смущения, что его застали за таким «несерьёзным» делом. Мгновение — и его суровые черты распустились в такой тёплой, такой беззащитной улыбке, которая была предназначена только для неё. В этой улыбке была вся их история — боль, ярость, потери и это тихое, железобетонное счастье, которое они выковали вопреки всему. Бетти не сдержала ответной улыбки. Она не стала их звать, не побежала обнимать. Она просто стояла и смотрела, чувствуя, как внутри тает последний осколок льда, оставшийся с того утра на холме. «Семья — это не то, что дают. Это то, что строят. Даже если кирпичи для неё вынуты из руин твоего собственного прошлого». — Мама! — наконец заметил её Чарли и помчался, подпрыгивая через игрушки. Лили, не желая отставать, закричала: «Мама-ма-ма!» Эфпи осторожно поднялся, снимая с себя маленькую наездницу, и пошёл к жене, неся дочь на руках, как самый ценный трофей. И в его взгляде читалось одно: «Смотри. Мы всё преодолели. Мы здесь».