Игра в бесконечность

      У Томаса дрожали руки, и он едва держал поводья. Из-за солнца — а солнца ли? — он весь вспотел. В голове судорожно метались мысли, а в душе то все ликовало и рыдало от счастья, то просыпались ужас и страх. Ему одновременно очень хотелось и было очень боязно посмотреть на того, кто сидел рядом.       — Спасибо вам ещё раз!       Однако звонкий голос заставил Томаса повернуться — он даже не успел это обдумать, осознать, как уже смотрел прямо на сидевшего рядом человека. Человека?.. Закрадывалась мысль, что это иллюзия, призрак. Однако от него чувствовалось тепло, исходил запах свежести и дождя, а глаза сверкали пуще драгоценных камней. Хотя едва ли Томас видел настоящие бриллианты.       Когда он остановился перед Элисом, тот сразу забрался к нему на повозку и присел рядом, благодаря и что-то продолжая говорить о чём-то. Юноша даже двинуться боялся, словно одно лишнее движение заставит Элиса раствориться. Но когда между ними повисла тишина, Томас всё же решил ехать дальше. И никак не мог вновь посмотреть на… Элиса? Теперь, повернувшись и столкнувшись взглядами с ним, Томас с замершим сердцем начал улавливать в лице незнакомые черты. От накативших слёз в горле стал ком, но юноша сдержался и подавил все слёзы, все чувства.       — Молчаливы вы, синьор, — сказал незнакомец, лучезарно улыбаясь. Казалось, это он вызвал солнце с небес на мрачную Англию, и только ради него и по его велению оно всё ещё держится на небосводе. — Давайте познакомимся: меня зовут Э…       «Элис!» — молнией пронеслось в голове Томаса, вновь пробуждая счастье, а за ним горечь.       — … Элиджио де Лука.       С трудом заставив себя говорить нормальным голосом, — не хрипеть, не едва слышно шептать, едва не задыхаясь — юноша промолвил:       — Приятно познакомиться. Я Томас Миллер, — после этих слов доля напряжения исчезла и он припомнил об имени, вслушался в говор нового знакомого. И в то, как он его назвал. — Вы не англичанин?       — А мой английский столь хорош, что могут быть сомнения? — с улыбкой спросил Элиджио и вдруг приблизился к Томасу. — Точно плохо. Плох. Английский не люблю, но говорить умею.       У юноши замерло сердце. Да, это совершенно точно не мог быть Элис… Наверное. Его карие глаза снились то в кошмарах, от которых он просыпался в слезах, то в томительных снах, от которых не хотелось просыпаться. Но у Элиджио… Этот юнец смотрел на Томаса таким же, почти что до боли родным карим глазом и кажущимся в свете солнца желтым. Подобного видеть никогда не доводилось, но ни капли страха не возникло.       — Синьор, вы своими пристальными взглядами смутите и дерево, — оторвал от мыслей голос Элиджио. А стоило Томасу побледнеть от ужаса, что позволил себе и отвернуться, как тот громко рассмеялся. — Прекратите, можете глядеть, я люблю взгляды. Да только у вас такое не жалуют. Стоило мне задуматься как-то раз, а мой взгляд застыл на трактирщике, так он меня всего обругал да выгнал. И так не единожды.       Юнец словно игрался с ним. Не так давно говорил с сильным акцентом, неправильно говоря слова — теперь же речь лилась из него, да такая, словно книгу читаешь. И лишь иногда он забавно тянул слова и говорил сначала громко, затем затихая.       — Откуда же вы?       — Я венецианец. Немного флорентиец и совсем чуть-чуть — римлянин, — ответил Элиджио.       Неудивительно, что он из другой страны — или словно из другого мира.       — А здесь что делаете?       — Я книжник. Скупаю и продаю очень ценные книги, — юнец похлопал по своей суме на плече. Та была очень потрепанной и старой. — Вот везу одну на продажу. Быть может, ваш король захочет её приобрести.       Томас с изумлением посмотрел на Элиджио — тот хитро усмехался, а в таких разных глазах плясали огоньки. И не мог понять юноша, соврал ли он о короле, смеется ли, или серьёзен? Его обескураженное лицо очень рассмешило нового знакомого. Полный беззаботности и легкости смех вновь прорвал тишину дороги.       Лошадь шла очень неспешно, колеса повозки утопали в грязи, которая летела на башмаки и штаны. Его наверняка уже ждали в пекарне, но Томас не собирался торопить свою лошадку.       Элиджио де Лука больше почти ничего не говорил, но его губы постоянно шевелились, он что-то напевал и выглядел очень расслабленным. Слова его песенки были неразборчивы и непонятны, её мелодия была быстрой и напоминала детскую невинную считалочку, но, слушая её, Томас не ощущал радости. Было в ней что-то неуловимо печальное…       Юноша украдкой посмотрел на Элиджио. Хотя в нём не было ничего, что говорило бы о печали. Томасу это казалось почти диким. Но он почти сразу себя одернул — всё его испорченность. Давно он не чувствовал добра и беззаботности в себе, давно не чувствовал этого от других.       — Синьор, вы часто ездите этой тропкой? Вижу, она вам весьма наскучила.       — Не так уж часто. Ничего, кроме деревни своей, этой дороги и некоторых улиц Лондона и не видел.       — О! — воскликнул Элиджио и вновь приблизился к Томасу. Юноша смог разглядеть его родинки над губой. — Тогда, быть может, расскажу вам о Риме? Или Флоренции?       Никогда прежде ему не доводилось слышать о таких городах. Он даже не знал, где это! Но послушать рассказ Элиджио почему-то захотел — да так, что готов был остановить лошадь вовсе.       Этот юнец был талантливым рассказчиком, но его описания Рима и Флоренции часто перемежались со странными историями. Чудовища, герои и… языческие боги. Слыша о них, Томас вздрагивал и наяву слышал голос отца и бормотание молитв. Но Элиджио говорил так легко, словно не боялся ничего.       — Не боитесь о таком говорить? — осторожно спросил юноша.       — О чём? Об античности? — Томас кивнул, хотя совершенно не понял, что такое античности. Элиджио похлопал глазами и удивленно протянул: — А что такого? Будто о дурном говорю. Античность — это прекрасно! Во Флоренции!..       — Но ведь те боги!..       — Вы слишком много думаете о ненужном, синьор Томас. Расслабьтесь. Это ведь интересно и нужно.       Лондон встретил их мрачными видами и ужасными запахами. Подъезжая к городу, Томас закрыл нос рукой и попытался не смотреть по сторонам. Он не мог смотреть на трупы. Случайно юноша столкнулся взглядом с мертвыми глазами женщины, которую везли на повозке. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, открыв рот, а её рука с почерневшими пальцами свисала и качалась в такт повозки. Однако на очередной крупной кочке на женщину свалился труп мужчины, что лежал рядом на ещё нескольких таких же несчастных.       Томас отвернулся, подавив приступ тошноты.       Ещё год назад чума уничтожала лондонцев с ужасной силой и поехать туда, даже по делам, не смел даже отец. Но голод оказался страшнее чумы. Тогда Томас тоже ездил в город, но будто не замечал ничего — в его глазах горел свет.       После суровой зимы говорили, что и чума отступит — мол, и она-то замерзла, да пошла ещё куда-то свою чёрную дань собирать. Но едва все так подумали, как она вернулась, словно окрепшая и после зимы свирепая.       Но голод не тетка.       Тут он заметил, что Элиджио не прикрывается и смотрит на всё каким-то пустым и совершенно спокойным взглядом. Быть может, для него это уже так привычно? Пусть он и не бывал нигде, кроме деревни и Лондона, но живо представлял, как же там, во внешнем мире… И что не их горем единым.       — Не боитесь заразиться? Воздух тут ужасен!       Элиджио медленно повернулся и склонил голову набок.       — Нет, не боюсь. Хотя пахнет дурно.       Томас на мгновение даже хотел убрать от носа руку, но всё же ужас, и вспылившие в голове глаза женщины, и её черные пальцы заставили оставить всё как есть.       Часовые даже не помешали им проехать. Кажется, их тут даже и не было — немудрено, что сбежали из этого проклятья. Тут-то он опомнился, что даже не спросил, куда точно везти Элиджио.       — Мне на Пудинг-лейн, рядом с мясным рынком. А вам?       — К королю, — улыбнулся Элиджио и притянул к себе сумку.       — Но король тут не живёт, Лондон грязный и шумный, — покачал головой Томас. Лицо венецианца вытянулось от разочарования. — Король с семьей в Виндзоре.       Элиджио ненадолго замолчал, о чём-то размышляя. Сумка его вновь оказалась на плече — нечистый на руку прохожий мог легко её вмиг украсть. Однако… Юнец был одет в пыльную и грязную дорожную одежду — одежда Томаса выглядела дороже! Никакой вор и не подумает что-либо красть из бедной сумки бедно одетого иноземца. Единственное, что могло привлечь внимание — пурпурная шелковая лента, стягивающая кудрявые волосы в хвост.       Элиджио так и не сказал, куда его везти. А Томас и не торопил. Однако едва они подъехали к Пудинг-лейн, он словно очнулся. Встрепенувшись, он схватил Томаса за руку — он аж вздрогнул, и его сердце замерло — и сказал:       — Здесь. Остановите здесь, синьор. Я видел тут вывеску трактирчика, там поживу.       Элиджио спрыгнул с повозки и улыбнулся Томасу. Рядом сновали люди — бедняки, калеки, женщины с корзинами. Недалеко был мясной рынок, потому туда-сюда ездили повозки с ужасными запахами. Лондон был душным и пугающим. А Элиджио улыбался, и Томас словно утратил обоняние и все чувства.       — Спасибо вам, синьор Томас, — помахал рукой иноземец, и на мгновение юноше показалось, что он внезапно исчезнет. Так же внезапно, как появился тогда, на дороге. Но вдруг Элиджио развернулся и сказал:        — Приходите как-нибудь ко мне. Я вам ещё расскажу об античности и мифах. И о многом ещё другом, — от его хитрого взгляда Томаса пробрало, — я ведь заметил, что у вас глаз горит, когда речь заходит о таком.       И, даже не дав ничего сказать и ответить, Элиджио ушел, вмиг растворившись в толпе. А Томасу показалось, что перед ним и правда был призрак. Или демонская игра, наваждение. Хотя, скорее тогда ангельская…       Томас покачал головой, выкидывая из головы все мысли, поехал к пекарне. Его уже заждались.       — Всё не куплю. Денег нет, — отсчитывая монеты, сказал немолодой владелец пекарни.       — Я ради вас всё вез, как же так? — возмутился Томас. Не то чтобы он переживал за доходы и потраченное — скорее за сохранность своей спины и ушей. А они точно пострадают от рук и брани отца.       — Попробуй продать в другом месте. Я ничем помочь не могу, — пожал плечами пекарь и ушел, оставив Томаса глядеть на оставшийся мешок муки.       С ним домой нельзя. Рядом была ещё пекарня — если владелец не умер, попробовать можно продать. А то в прошлый раз, когда он приезжал ещё с отцом, тот прибежал раздосадованный и злой: ходили слухи, что он захворал и очень серьёзно.       Томас вздохнул и забрался обратно на повозку. Однако, когда приехал, разочарованно вздохнул — ставни были закрыты, а вывеска спрятана. Он всё же постучался, хотя вполне ожидаемо ему не ответили.       Размышляя, куда бы ещё можно продать муку, Томас так задумался, что испуганно подпрыгнул на месте и чуть не упал, когда кто-то грубо схватил его за руку. В нос ударил запах давно не мытого тела и какой-то гнили — Томаса едва не стошнило. А когда он обернулся, то попятился. Но его крепко держал цепкой хваткой какой-то старик — он был одет в какое-то тряпье. Глаза, практически белые, были широко раскрыты, а губы, покрытые болячкам и нарывами, постоянно невообразимо кривились. Человек постоянно бил по земле своей корявой палкой. Он ничего не говорил, лишь губы шевелились, но вдруг, подняв палку, он ткнул её в ногу Томаса и закричал:       — Покайся перед Судом, грешник! Покайся, иначе гореть тебе до скончания веков! Покайся!       Он кричал на всю улицу, однако никто не оборачивался. Юношу сковал страх — он слышал подобные слова от отца, они страшно его пугали. Но то был от слов отца, который всё знал. А этот человек…       Томас взглянул в его глаза и перестал дышать — в них была пустота. Он кричал, словно умалишенный: «Покайся!», дергал юношу за руку.       — Будешь гореть и сгорать, будешь мучиться миллионы лет! Покайся перед самым концом! Покайся!       Дышать стало тяжело, а в голове вспыхивали образы, что ярко описывал отец. Отец, что проклинал и ругал за связь с Элисом. Отец, что каждый день рассказывал, что случилось с несчастной любовью Томаса. Отец, что постоянно говорил, как страдает душа Элиса. И что с ним будет то же самое и совсем скоро…       — Отпусти меня! Отпусти! — в панике выкрикнул Томас — его руки дрожали, и он никак не мог отцепить от себя старика.       — Покайся!       — Пусти!       Юноша не был маленьким и слабым — лишь сейчас его тело словно лишилось сил. Но внезапно он так толкнул старика, что тот упал в грязь. И не двигался. Томас поднес к лицу дрожащую руку — на костяшках была кровь. Его пронзил страх. Сглотнув внезапно вставший ком, он подошел поближе к старику. Тот лежал, не шевелясь, будто мертвый.       Убил?..       От этой мысли закружилась голова, и потемнело в глазах. Томас, едва борясь с дурнотой и обмороком, нагнулся к старичку и протянул к нему руку, как вдруг тот схватил его за запястье.       — Покайся…       Он так не поднялся с грязи — лежал так же, будто мертвый, глаза были широко открыты и смотрели куда-то вдаль, губы почти не шевелились, но рука крепко сжимала запястье, и слышалось одно-единственное слово.       И тут хватка ослабла — Томас сразу же вскочил. Он повернулся к своей повозке и тут же ощутил на себе внимательные взгляды. Каждый на улице смотрел на него. Казалось, весь мир замер — не было ничего слышно. Или это лишь в его голове?       Глаза каждого горели, каждый смотрел на Томаса, как на убийцу. Даже бродячая собака не отрывала от него взгляд, даже младенец на руках матери. Каждый будто говорил:       — Покайся перед концом!       «Нет, нет…» — судорожно забилась в голове мысль. Томас опустил голову и зажмурился. Никто на него не смотрит. Он уже был возле повозки, как вдруг затылок пронзила боль. Миллионы глаз, смотрящих с осуждением и отвращением, миллионы голосов, что пророчили скорый конец и ужас — все они затянули юношу в свою чёрную мглу.       Очнулся Томас, когда кто-то вытирал ему лицо шершавой мокрой тряпкой. Приоткрыв глаза, он увидел, что над ним стоит собака и лижет его щеку. Юноша привстал — пес заскулил и отошел, не сводя своих добрых тёмных глаз. И почему он видел в них едва ли не дьявольский огонь?       Был уже вечер, но люди продолжали ходить по улице. Мужчины, женщины, дети… Все смотрели вперед перед собой. Собака тявкнула и ткнулась носом в лицо Томаса.       — Видимо, ты единственная, кто обо мне побеспокоился. Спасибо. Хорошая собака, хорошая, — сказал юноша и погладил пса по голове.       Голова очень болела, и юноша нащупал на затылке огромную шишку, но крови не было. Тут внутри всё вздрогнуло: кровь! Он посмотрел туда, где лежал старик, но там никого не было. Только трость осталась лежать. Видимо, он всё же жив и смог уйти. С плеч словно камень свалился, и Томас поднялся на ноги.       Его лошадь и повозку не тронули, но юноша обнаружил, что мешок муки пропал. Но переживать сил уже не было — хотелось лечь и поспать. Томас совершенно исчерпал себя. Хотелось поскорее убраться отсюда. Но перед этим юноша купил собаке мяса.       — Спасибо тебе, — под изумленным взглядом мясника сказал он, бросив хороший свежий кусок бездомному псу.       Отец будет очень зол — не продал всё, украли мешок, так ещё и некоторую сумму потратил! Но Томас об этом уже не думал.       В деревню он вернулся почти к ночи и ожидал, что тут же получит выволочку, но в их доме никого не оказалось. Как и у соседей. На мгновение Томаса сковал страх — а что, если тот старик был прав?..       Он умер и теперь…       — Томас?       Юноша сразу обернулся — со свечой в руке по дороге шла Барбара. Впервые он рад был её видеть настолько! Девушка, хоть и была бледна и обеспокоена, но выглядела живой.       — Где все? Почему дома никого? И у соседей!..       — Все в церкви. Томас, такой кошмар! — Барбара всхлипнула и, вытерев глаза рукавом, сказала: — Батюшка наш поехал на свои поля и вернулся убитый горем — зерно погнило, всё испортилось как одно! И огород матушки и соседей!..       Несчастная вновь едва не заплакала, а Томас не мог найти слов утешения. И не хотел — от усталости ли, от пережитого ли, но внутри ничего не осталось. Он знал, что ему достанется, если не явится в церковь, но идти туда не хотелось.       — Тогда ступай, Барбара. Отцу скажи, что не видела меня.       — Да как же? — изумилась девушка и тут-то заметила грязную одежду юноши, испачканные волосы. — Что с тобой случилось?       — Ничего. Всё хорошо, иди. Завтра поговорим.       С этими словами Томас, не давая невесте и шанс уговорить его, забрал у неё ключи и вернулся домой. Юноша распряг лошадь и дал ей вдоволь напиться и наесться в стойле. Сам он ни пить, ни есть не хотел.       Только спать.       Ему надо было закрыть свою дверь в спальню, хотя отец точно вернется под утро, раз так сложилось. И сразу пойдёт спать. Томас к тому времени сможет выспаться и взяться за какую-то работу, дабы получить от отца не так сильно.       Лошадь вдруг фыркнула прямо в воду и топнула копытом. Юноша подошел поближе и выловил из бадьи маленького паука, что плавал прямо в отражении луны. Томас посмотрел на неё — нынче полная. Ведьмин час, как говорили в деревне.       «У людей в античности был бог солнца. И богиня луны — Селена!»       Звонкий и увлеченный голос Элиджио прозвучал в голове.       — Всяко лучше ведьминого часа, — пробормотал Томас и опустил паучка на землю.       Пора спать.