Игра в бесконечность

      Томасу снились странные сны. До этого он постоянно проваливался в какую-то мглу, а после просыпался. Иногда к нему являлись комары и демоны во плоти, иногда он слышал крик Элиса. Его тело охватывали холод и дрожь — он будто вновь был в подвале своего дома, куда юношу запер отец. А иногда и снился сам подвал вместе со всеми демонами и криками о помощи и боли Элиса.       Однако этой ночью ему снилась дорога — та самая тропка в Лондон. Она была залита теплым летним солнцем, непривычно ярким. Томас поднял голову и не увидел ни единой тучки, ни единого облака.       А рядом кто-то смеялся. А юноша смеялся в ответ. Собственный смех казался ему чуждым, а щеки болели от улыбки — он так давно не смеялся и не улыбался! Кажется, это было в иной жизни.       На этой тропе не было ни грязи, ни единого человека, ни дурных запахов.       Томас не хотел просыпаться, но всё же пришлось открыть глаза. Пребывать в грёзах нельзя вечно, пусть и очень хочется. Юноша привстал и прислушался к звукам в доме. Словно никого тут кроме него и не было. Отец ещё не вернулся?..       Весь приятный флер сна сошел, едва он вспомнил о том, что же случилось. Томас собрал всю свою грязную одежду, собираясь её постирать, как вдруг услышал тяжелые шаги. Внутри всё свернулось в тугой узел, и Томас успел лишь отбросить грязную одежду, как дверь открылась.       — Почему ты не пришел? Где ты так долго был? Ты должен был вернуться максимум вечером!..       — Со мной кое-что произошло, и я вернулся поздно ночью.       — И тебя не смутило, что дома никого? — угрожающе начал отец. Его красные от усталости глаза засверкали злобой, он слегка покачивался, и внутри Томаса просыпался ребёнок, что беспокоится за родителя. Но стук кулака по стене и рык заставили этого ребёнка скрыться внутри. — Ты, поганец, пропустил столь важный поход в церковь! Это из-за тебя!..       — Прости, мне было очень плохо. Я пошел спать сразу. Меня сильно ударили и я!..       — За что мне всё это? — протянул отец и что-то начал про себя бормотать. Он выглядел весьма скверно: наверняка ночь в холодной церквушке плохо на нём сказалась. Но вряд ли это что-либо поменяло бы. Томас нервно сглотнул и попятился, когда отец сделал шаг к нему, однако тот лишь протянул руку. — Деньги.       Предвещая новую бурю, юноша достал мешочек с монетами и отдал его. И, к своему изумлению увидел, что отец положил мешочек в карман и вышел из комнаты Томаса. Даже считать не стал.       Но странное расположение духа отца не могло держаться вечно — уже днем он, отоспавшись, всё же пересчитал деньги и Томасу пришлось объясняться. Рассказал всё, не утаивая. Кроме встречи с таинственным и странноватым иноземцем Элиджио. Об этом знать не стоит никому.       Элиджио де Лука, книжник, что надеялся на встречу с королём, должен остаться светлой и загадочной тайной.       Юноша несколько дней получал наказание от отца, благо, что хоть не в подвале. Правда, голова со спиной болели нещадно, а никакая работа не делалась. Ему не давали еды, ведь он не заработал — более того, растратил деньги семьи! Мать бросала на него жалостливые взгляды, но не смела идти против отца. Ему пыталась помочь Барбара — девушка тайком пронесла на мельницу к Томасу хлеб и сыр, но юноша мягко отказался и отослал её прочь.       — Отец заметит и обругает тебя. Я не хотел бы, дабы ты страдала от его ругани. Со мной всё будет в порядке.       Девушка его послушала, хотя постоянно озиралась и, кажется, хотела оставить еду, но всё же решила прислушаться. И не зря — вечером отец начал подсчитывать продукты и просто извел матушку вопросами о каких-то мелочах, едва не крохах. Может, он и думал, что женщина его подкармливает, однако это не так.       Слушая, как отец поносит мать на чём свет стоит, он с неким страхом ожидал слов, что это она виновата. Что это она родила и воспитала Томаса… таким. Как-то раз юноша прервал подобную тираду отца, заявив, что матушка в этом не виновата, но лишь получил пощечину от матери и её шепот «Молчи!». В глазах её были слёзы, и Томас замолчал.       И в этот раз он молчал. Помочь женщине он был не в силах, отец не остановится, даже если вмешается. Однако уйти Томас не мог, словно что-то держало его у двери. Юноша чего-то боялся и хотел быть рядом.       И тут раздался грохот и вскрик матери. Однако не успел Томас залететь в комнату, как женщина со слезами и едва сдерживаемым гневом заговорила:       — Раньше ты таким не был, Джон! Ты совсем из ума выжил!       — Я стараюсь всё исправить, я делаю всё лишь на благо! — буквально прорычал отец. — Я хочу быть с вами на небе вместе! Я стараюсь, а ты, женщина, всё только портишь! Из-за него, из-за Томаса, мы!..       Отец тяжело вздохнул и сипло проговорил:       — У нас так мало времени! Так мало времени спасти наши души!       И отец замолчал, а мать тихо заплакала.       Глаза юноши защипало и не одного вдоха не удавалось сделать — на грудь будто камни положили. Отец ругал его, обзывал и по-разному делал больно, но никогда прежде не слышалось в вечно суровом голосе отчаяние. Безумное отчаяние. И практически обвинение.       Томас любил Элиса, пусть и знал, что этого никто не примет. Ради него он был готов на многое, даже бросить семью. В ней он не чувствовал себя в безопасности, не чувствовал себя любимым.       Однако слова отца, что все его родные не получат спасения из-за него, поселили в Томасе ужас и чудовищную вину. Юноша слушал, как тяжело дышит отец, как плачет мать. Во рту появился привкус железа, от которого не выходило избавиться.       Томас и не заметил, как вылетел из дома. Ноги сами несли его в лес — он не остановился даже тогда, когда в груди заболело, а дыхание сбилось так, что он не мог нормально вдохнуть. Однако даже остановившись, юноша не смог дышать нормально. Кашель разрывал грудь, от того, как часто Томас вдыхал, кружилась голова, и в глазах темнело, но будто ни единого глоточка воздуха не попадало — внутри всё огнём горело.       Огонь… Огонь.       Его жар, вечный и ужасающий жар, что обугливал кожу, пробирался внутрь и сжигал всё. И так всегда.       Крик застрял в горле.       Томас не сразу осознал, что упал на колени и смотрел в землю, открыв рот и сжав руками голову.       Юношу затошнило. Нынче было прохладно, солнце еле грело, но ему казалось, что оно буквально прожигает его насквозь. Дрожащими пальцами он попытался развязать узелок на рубахе, но выходило всё иначе — узел, будто чья-то демонская рука держалась за завязки, затягивался всё туже и туже.       — Мистер!       От голоса, что раздался совсем рядом, Томаса тряхнуло. Он обернулся: солнце ударило его прямо в глаза, и на мгновение юноше показалось, что к нему тянет руку… Элиджио. И он сразу потянулся к нему, однако стоило шевельнуться, как иллюзия рассыпалась.       Прижимая руку к себе и испуганно отступив назад, на него смотрел мальчишка лет десяти. Его он прежде никогда в деревне не видел. Позади него стояло ещё несколько ребят — такого же примерно возраста, два мальчика и одна девочка.       — С вами всё хорошо? — несмело спросил мальчонка.       — Да, всё хорошо, — сказал Томас и сам испугался своего голоса: сухого и надломленного. Юноша потер глаза и попытался вдохнуть полной грудью, дабы прийти в себя. Жар огня и страх понемногу отступали. И сразу же он задался вопросом: а что тут делают дети? Он в отчаянии забежал довольно далеко. — А вы тут что забыли-то?       — Играем, — сказал мальчик, посмотрел на своих друзей и повторил: — Играем.       — Лучше играть в деревне, родители вас наверняка уже!..       — Вы Томас Миллер! Отец про вас говорил, — вдруг воскликнула девочка. Юноша побледнел — что же могла слышать она от своего отца, кроме как?.. — Он говорит, вас следовало бы наказать и засудить, а затем!..       — Может, поиграете с нами? — прервал речь девочки её друг. — Поднимайтесь, Томас.       Юноша тяжело сглотнул и нехотя, словно не веря в происходящее, но всё же поднялся. У него были совершенно дурные ощущения: в глубине леса его разыскали какие-то странные дети, да ещё и зовут играть.       Он не мог припомнить даже девочки, что его самого узнала. Их деревня была не такой большой, они были все знакомы — даже нелюдимый Томас знал всех в лицо и по именам. А тут… Даже ни единого предположения.       На мгновение юноша хотел было остановиться, а затем убежать прочь. Но, будто ощутив его желание, дети остановились и повернулись к нему.       Они не дошли даже до какой-то поляны, так и остались среди деревьев. Тут не было бы места для игр. Томас медленно осмотрел детей, а затем всё же решился спросить:       — Вы здесь хотите играть? В деревне вам будет лучше, я вас проведу.       — Ну уж нет. Больно там много людей, что лезут к нам. Вы будете первым, мистер Томас. Вы же самый взрослый, — покачал головой мальчик, что был главным в их компании. У него были черные глаза и грязное, побитое лицо. В руках он сжимал грязную длинную тряпицу.       — Негоже мне играть, я же взрослый, — сказал Томас, но и сам не заметил, как дети его окружили.       Юноше ничего не стоило их растолкать и уйти, но он будто в землю врос — грязь и тяжелые корни деревьев словно обвили лодыжки и не пускали никуда. Как и дети.       В лесу словно пропало всё на свете — всё живое. Остались лишь они. Томас слышал своё дыхание, но не слышал детей. Лишь видел, как они смотрят на него. А едва ему закрыли глаза, он чувствовал их взгляды. Тело охватила дрожь — юноша ощущал уже подобное. На него все так смотрели, все взрослые, что знали его секрет, постыдный и ужасный секрет семьи Миллер.       Томаса вдруг развернули и подвели к дереву — он уперся руками в твердую кору, царапая руки.       — Считайте, мистер Томас. Вы же знаете считалочки?       — Нет.       — Что ж, тогда Мэри трижды отчитает и снимайте повязку. Найдите нас, мистер Томас.       — Почему я вообще?.. — начал закипать юноша, потянувшись к повязке. Но тут же ощутил, как его сильно сжимает за руку чья-то ледяная рука, словно у мертвеца.       — Нельзя, мистер Томас. Я не отсчитала трижды.       И Томас подчинился, хотя внутри всё сводило. И детский голосок, тонкий, но пугающий, затянул:

Кольцо вокруг розы, Полны карманы травами, Пепел, пепел, Мы все падаем!

      Раз.

Кольцо вокруг розы, Полны карманы травами, Пепел, пепел, Мы все падаем!

      Два.

Кольцо вокруг розы

      Все кричат, все его винят и обзывают. Все смотрят на него с отвращением и осуждением.

Полны карманы травами

      Отец ругается на него и на просьбы дать поесть лишь стучит по дверям подвала, как бы говоря, о чём он должен думать.

Пепел, пепел

      А ни мгновения той жизни забыть не выходит, сколько бы Томас ни стоял до боли в коленях и сколько бы ни бормотал синими губами.

Мы все падаем! Падаем! Падаем!

      Три.

Падаем!

      Томас сорвал повязку и сразу обернулся. Никого. Будто и не было детей, а главное — Мэри, бледной и холодной Мэри, что вот-вот, мгновение назад, едва не над ухом читала. Юноша сглотнул ком в горле и сделал неуверенный шаг — под ногой жалобно треснули веточки, прорывая тишину.       Быть может, то демоны его дурят? Крутят голову ему… Хотят забрать с собой. Тело вновь охватил огонь, и Томас отчаянно начал качать головой. Наверху раздался какой-то шорох, но юноше было всё равно. Он убежал прочь.       На одно мгновение замер, услышав вскрик и звук падения, но не вернулся.       Он ходил вокруг деревни почти до ночи, а когда вернулся, застал мечущуюся по улочкам Барбару. Девушка, едва его завидев, подлетела и крепко обняла, со слезами осматривала и хватала за лицо.       — Тебя не ударили? Камень не попал? Я так волновалась, батюшка с матушкой тоже места не находили!       — О чём речь? — удивился Томас, но вместе с тем мягко отстранил от себя девушку. От её прикосновений ему становилось печально и дурно.       — Я была у Греты дома, Греты Макколин. Услышала, как её братец со своими дружками за тобой пойти в лес собирается и забросать там камнями. Его отец ему что-то наговорил, несуразицу и кошмар какой-то!       Макколин. Томас знал их семью, но… Ах, сын. Черноглазый и чумазый мальчишка, что глаза ему завязывал. Однако юноша помнил его всегда ухоженным и чистым, отец за глаза называл сына своего друга Макколина девчонкой. Но когда это было?..       — Всё хорошо. Мне бы пойти поспать, устал.       Барбара всё хотела его накормить, но Томас отказался и закрылся у себя в комнате. Отец к нему не лез, и вообще вскоре юноша услышал, как на улице кто-то кричит, а затем по коридору раздались тяжелые шаги. Он ушел куда-то. А Томас уснул с некоторым облегчением: пусть его и хотели забросать, но то хотя бы были дети. Живые и настоящие. И где-то на грани сна и реальности Томас припомнил о девочке.       Однако гадать и мучиться не пришлось — юношу рано утром разбудила Барбара своим плачем. Она вдвоем с матерью была на кухне.       — Что-то стряслось?       — Мэри Бербоу ночью умерла, — глухо сказала мать. Значит, и она была реальна… Однако следующие слова заставили Томаса похолодеть. — Она с мальчишками вчера в лес пошла, на дерево залезла и сорвалась. И так девчушка-то хворала. Её пока до дома донесли, уже почти ничего и сделать не смогли.       Руки Томаса словно вновь коснулась холодная маленькая ладошка. Юноша едва не покачнулся. А если бы он вернулся! Успел бы принести девочку в деревню, ей бы помогли! Вновь он сделал что-то неправильно. Вновь это его вина.       Семья Бербоу не была в деревне в большом почете, но все сочувствовали — и их семья тоже. Подходя к дому несчастных, Томас наткнулся взглядом на висящих на заборе и вытирающих носы и глаза мальчишек. Те, будто почувствовав, повернулись, и все, как один, нахмурились. Томас их узнал, узнал всех.       Но они молчали. Как и он.       Вновь грянули дожди, да такие, что юноша не мог выйти из дома. Он закрылся в своей комнате и только смотрел в окно. В голове была пустота — лишь чувство, что кто-то постоянно трогает его за руку, кто-то смотрит. Иногда слышал, как наведываются гости и как шепотом все говорят. Шепотом, пропитанным страхом и ужасом. Но вскоре отец перестал пускать в дом гостей — нечем было угощать, запасы опустели.       Томас видел через своё окошко, как мать, отец и Барбара по очереди ныряют в завесу дождя с пустыми корзинками и с ними же возвращаются.       Юноше же есть не хотелось.       Едва дождь ослаб, отец запряг лошадь и заставил Томаса выйти.       — Едем в Лондон!       Лондон. В пустующей долгие дни голове прозвучали звонкий смех и чистый голос, говорящий «Синьор». Призраки, что витали в комнате Томаса, исчезли. Он быстро собрался и, зарывшись в плащ, сел в повозку, спиной к отцу.       Немного клонило в сон, и юноша, прижимая к себе ноги, прикрыл глаза. Покачивание повозки и фырчанье лошади вызывали воспоминания — о солнце, о смехе… Томас даже успокоился ненадолго.       Он погрузился в дрему, где весёлый голос что-то ему увлеченно рассказывал — совершенно неясно что, но юноше было всё равно. Однако это спокойствие не могло длиться вечно. Отец потряс его за плечо и пробормотал:       — Закрой нос и рот, почти приехали.       Томас послушался, но даже не выглянул из повозки — запах и приказ отца говорили лучше всяких взглядов. Юноша не хотел вновь видеть трупы. Не теперь.       Он всё плотнее и плотнее прижимал к себе платок, глубже и глубже натягивал капюшон, однако не спрятаться ему было от тошнотворного запаха — гниения вперемешку с горящей плотью. Рядом рыдала женщина: тихо, едва слышно, но горько. И Томасу казалось, что её плач раздается по всему Лондону, а в его голове разносится эхом.       Наконец-то они заехали в город, и Томас немного расслабился — спало оцепенение, но всё так же хотелось спрятаться. Отец высадил его около торговой улицы и сказал подождать немного, а сам спешно уехал.       Юноша отошел немного в тень. Лондон жил своей жизнью, и никому до него дела не было. Томас прикрыл глаза и попытался вдохнуть, но вдруг в нос ударил отвратительный сладковатый запах, а лицо обожгло холодом.       Распахнув глаза, он увидел девочку.       — Ты же!.. — в ужасе прошептал юноша. Мэри!       Но стоило зажмуриться и вновь открыть глаза, как Томас понял, что обознался. Абсолютно. Девочка была совершенно другой, она смотрела на него перепуганно и со слезами в глазах.       — Прости, прости, — пробормотал он, но та лишь расплакалась.       Люди, проходящие мимо, начали озираться, а девочка стала плакать пуще прежнего. Томас ощутил себя загнанным зверем и, под взглядами людей и с отдающимся в голове плачем, убежал.       Он бежал, почти не видя перед собой никого — нужно было просто куда-то уйти, подальше, подальше… И тут Томаса сильно толкнули, и он упал на землю, в кровь расчесав руки.       — Эй, куда несешься, ублюдок?       Ублюдок.       Юноша попытался встать, но его словно что-то вдавливало в землю. Нет, он не мог подняться. Не мог! Руки похолодели, будто чьи-то ледяные ладошки трогают его. Вдруг мягкая и тёплая рука накрыла его ладонь.       — Синьор, всё в порядке?       Томас вскинул голову и встретился взглядом с лучистыми глазами — один карий, а другой будто желтый. Юноша в отчаянии схватился за теплую руку — теплую! — и сжал её. Элиджио помог ему подняться, но руку свою не высвободил. Он улыбался.       — Синьор, я знал, что вы придете. У меня дома прекрасное подогретое вино. Пойдемте?       Они никогда не пили — пьянство большой грех.       — Да, пойдемте, — решительно кивнул Томас.