Мы слишком стары для этого...

      Маринетт уже почти час находится в очереди, смотря чей-то стрим. Подперев голову рукой и сидя в весьма удобном кресле в коридоре ожидания, она даже ловит какое-то садистское удовольствие от наблюдения за тем, как Кот в одиночку сражается с очередным акуманизированным, у которого, к тому же, около восьми рук. Мысленно хихикая над тем, что её месть Коту за то, что тот покинул Париж, свершается сейчас, Маринетт переключает на официальные новости, читая бегущую строку. Она откидывается на спинку, меняя ноги между собой, когда рядом слышится ойканье. Маринетт переводит взгляд на соседку по очереди.       - Простите, если задела, я случайно, - она вынимает наушник и извиняется. Девушка мотает головой, на секунду открывая взгляд от экрана её телефона, а потом осторожно показывает на него пальцем:       - Простите, а можно взглянуть чуть ближе? А то мне показалось, что я увидела знакомое лицо.       Маринетт понимающе кивает и даёт свой телефон в её руки, не отключая наушники. Она до сих пор помнит тот первый год в Париже. Ей всего двадцать четыре, она только-только стала Ледибаг. И, когда вокруг страдали ни в чём неповинные гражданские – она чувствовала свою вину. Она помнит, как была вынуждена уехать из Парижа в Россию из-за работы, наказав Коту, с которым более-менее нашли общий язык, защищать город от поползновений Моля и его заводика акум. И тут, как гром посреди ясного неба, - Кот в городе, где она работает, да и Моль тут же...       Девушка ойкает. Маринетт выныривает из своих мыслей и вопросительно мычит, смотря на соседку. Она сглатывает, поджимает губы и стучит краем ногтя по защитному стеклу, указывая на акуманизированного.       - Это наш врач...       Сердце Маринетт, будто в мультфильмах, подкатывает к горлу и резко падает куда-то к копчику. Сидящие в очереди, услышавшие это, вновь недовольно бурчат, волной распространяя эту новость. Кто-то вторит, подтверждая теорию, кто-то просит переключить телевизор в коридорчике на новости, чтобы в этом убедиться на большом экране. Маринетт закрывает глаза и очень глубоко дышит, считая от десяти до нуля. И обратно.       Потому что в общественных местах нельзя выражаться некультурно. Даже на других языках.       А особенно на местном языке.       Маринетт встаёт, берёт свои вещи и, слишком громко цокая набойками на ботинках, подходит к стойке регистратуры. Слегка встревоженная медсестра поднимает свои глаза и вопросительно смотрит. Маринетт пытается улыбнуться, но выходит криво, поэтому прячет губы в воротнике свитера.       - Я бы хотела перенести запись к врачу на ближайшее окно. Есть на выходных на следующей неделе? – получив утвердительный кивок, Маринетт роется в сумочке и достаёт свой паспорт. – Тогда перезапишите меня, пожалуйста. Чтобы не диктовать – вот, можете записать с паспорта...       Выйдя из медицинского центра, Маринетт вставляет в уши наушники и, засунув руки в карманы, расслабленно идёт в сторону центра. Ей абсолютно никуда не хочется. Но ноги сами несут в нужную сторону, будто внутри встроен компас, и Маринетт понимает, что к внутреннему чувству справедливости, которое в ней поселилось после принятия бремени Ледибаг, добавились негодование, обида, принятие, гнев... и это не даст ей больше находиться в стороне. Маринетт ускоряется, перешагивая лужи.       Зубы болят от того, как крепко она их сжимает. Ногти впиваются в ладони. Маринетт чувствует, как пружина внутри сжимается.       Кажется, сегодня она отберёт трость Моля и если не засунет её куда не следует, то отдубасит по самое не хочу.       Она уже бежит, срезая через дворы. Почти взлетает по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, влетает в свою квартирку и, спотыкаясь о ковёр в прихожей, почти падает лицом вниз, но приземляется на локоть. Тяжело засопев, Маринетт с остервенением стягивает с себя верхнюю одежду. Пуговицы звенят по полу.       - Блять, я им всем покажу, такой день испоганили... Тикки, трансформация!       Ледибаг, вопреки обычному сценарию, вышла не через окно, а через входную дверь в подъезде. Проходящие мимо люди покосились, но ничего не сказали, предпочтя остаться при своих мыслях – мало ли какие сумасшедшие по осень просыпаются. Ледибаг открепляет йо-йо и, зацепившись за билборд, с жужжанием взлетает вверх.       Ледибаг одновременно любит и ненавидит застройку российских городов. Узенькие дороги, почти повсеместное отсутствие растительности, дома разной высоты и возраста рядом друг с другом, вечные пробки, непредсказуемость извилистых маршрутов и бесконечные заборы, которые выныривают будто из ниоткуда, преграждая нормальный маршрут. Но так удобно прыгать по крышам, когда ты в обличие супергероя...       Ледибаг кривится от собственных мыслей, выкидывает приставку «супер-» и старается не думать о насилии в сторону Моля, потому что местное законодательство, не приспособленное к людям с нечеловеческими способностями, будет судить всех под одну гребёнку, а провести вечер или ночь за решёткой Маринетт не хочется.       Ледибаг приземляется на край крыши, цепляется йо-йо за фонарный столб и, проверив натяжение, соскальзывает на стопах, держа равновесие. Стоять на верхушке паркового фонаря удобно – выгодная стратегическая позиция, устойчивая, да и швыряться в случае чего с высоты куда практичнее, нежели вперёд. Присмотревшись, она присаживается и свешивает перекрещенные ноги вниз, вслушиваясь и всматриваясь в происходящее под ней.       Кот, недовольно насупившийся, сидит на скамейке, уже забинтованный в израненных местах, однако предложенный чупа-чупс с удовольствием гоняет из одной щеки в другую, настороженно наблюдая за Молем и акуманизированным. Доктор с звучным названием (или, точнее, именем) Айзаболитже, со свойственной ему грузинской манерой и акцентом, поочерёдно всплескивает всеми восемью конечностями, обследуя Моля на предмет повреждений и хронических заболеваний, выслушивая сбивчивую речь. Правда, они друг друга не понимают, поэтому Кот, пусть и хмуро, выступает переводчиком с русского на французский и обратно. Притихший Моль отвечает подробно, рассказывая, какие таблетки и в какой дозировке пьёт (Ледибаг даже надумывает подарить ему на какой-нибудь праздник блистер четыре на семь), как часто ходит на приём и прочий эпикриз. Грешным делом Ледибаг думает, что по такому списку вычислить Моль будет элементарно, но потом понимает, что это как-то не по-геройски, и вообще, раскрыть личность главного злодея – её святой долг и крест. Поэтому, выждав паузу (Айзаболитже рассматривал в этот момент горло Моля), она прокашливается. Акуманизированный тут же поворачивается к ней, ненароком чуть не вывихнув челюсть Молю (а жаль, что лишь «чуть»).       - Ай, какой красавица сидит! Милая, не сиди на металле – застудишь себя, как потом рожать будешь, а?       Ледибаг вся содрогается, но с фонаря максимально изящно слезает, ловя восхищённые мечтательные взгляды Кота из-под повязки. Дав щелбан для профилактики, она смотрит на всё ещё сидящего в открытым принудительно ртом Моля, хихикает, вновь откашливается и максимально спокойно начинает:       - Что же вас так умудрило отрастить несколько пар дополнительных рук?       - Ой, милая, тут такое было! – два пары рук продолжают обследование Моля, остальные находятся в боевой готовности, а сам Айзаболитже протягивает из внутреннего кармана чупа-чупс для Ледибаг, возвращаясь к Коту, - Сижу, значится, в офисе, жду начал приёма, и вдруг – бум! – бабочка чернющая влетает. Я ж подумал: «Арменчик, либо ты перепил на юбилее тётушки Фатимы вчера, либо это радиоактивное существо тебя сожрёт». А потом – так, красавчик, смотри за фонариком, вай, какие глазки! – попробовал прихлопнуть, а тут этот мужчина в головы врывается, всякие штуки нашёптывает. Ты приди, да помоги, а я, как быть, от похмелья избавлю. Я ему в ответ: «Неее, милай, давай ты вот запишешься, а я там уж погляжу, а с болью поможет семейный рассольчик бабушки Агалаи, земля ей пухом, тьфу ты, будь она неладна». Ну, так этот мужчина – а теперь вытяни язык и скажи: «Аааа», вай, какой языкастый! – вдруг разозлился, да это термоядерный мотылёк как в горло заползёт, да как лапками зашевелит... В общем, красавица, вот откуда ручки. Ты не подумай: я – врач, давал клятву Гиппократа, не могу больных бросить.       - Дазе если на голобу? – мямлит Нуар с высунутым языком. А в это время Ледибаг с ужасом думает, как будет доставать акуму из горла бедного акуманизированного врача. Однако, пока Кот охает при «прощупывании» себя, оказывается, что Айзаболитже просто с перепоя это показалось, а на самом деле насекомое засело в стетоскопе – подсказал сам Моль, уже получивший на руки рецепт и назначения, и которому уже врач был без надобности.       - Вообще-то, правильнее говорить фонендоскоп.       - Да хоть телескоп, - отмахивается Моль, с кряхтением вставая и опираясь на трость. – Как там?.. А, да: в следующий раз вы у меня попляшете, камни будут моими и бла-бла-бла. Дальше сами.       И тут же улетает в вихре акум, кашляя от случайных крылышек, попавших в горло. Ледибаг грозит вслед кулаком (скорее для вида, потому что весь адреналин потеряла по пути к месту происшествия). Нуар, красный чуть ли не до кончиков ушей, сидит на скамейке, сжавшийся и увивший хвостом свои лодыжки. Ледибаг хочет спросить, в чём же дело, как руки Айзаболитже абсолютно мягко берут её в свой захват, начиная обследовать. Она только и успевает отвечать на короткие вопросы, слушая восторженные охи и долгие расспросы, как же она в свои годы (которые специально не назывались в присутствии Кота) всё ещё одна, да без дитя. Ледибаг пытается что-то ответить, но её то просят открыть рот, то посмотреть в зеркальную штуку на голове, то определить, сколько слов сказал акуманизированный, но прощупывают поясницу, прося наклониться или присесть, а иногда требуют закрыть глаза и поочерёдно коснуться кончика носа указательными пальцами.       Готовясь взбунтоваться, Ледибаг открывает рот, но тут ей в руки впихивают листик с подписями.       - Красавица, - Ледибаг еле сдерживается, чтобы не взвизгнуть и не подпрыгнуть, так как Айзаболитже появляется слишком вплотную, теряя весь свой восточный говор, - вот рецепты, плюс рекомендации. Попробуй хоть пару дней не резвиться в нитях, аки божья коровка в нитях паука. И вообще, подумай о своём женском здоровье...       «О, Моль, только не это», - мысленно вздыхает Ледибаг, начиная тянуться к стетоскопу.       - Да-да, я подумаю, спасибо, но я пока одна, - автоматом отвечает она, но врач улыбается так хитро-хитро, морща нос.       - Почему же? У тебя есть шикарный партнёр, не обделённый достоинствами во всех планах. Плюс языкастый...       Ледибаг так и обомлевает. Нет, им делали намёки, что им стоит быть парой, и что они вообще хорошо смотрятся вместе, но вот так в лоб – с такой наглостью она сталкивается впервые, и все контраргументы застревают в горле.       - А вам-то откуда знать?!       - Так я его обследовал, - гордо отмечает Айзаболитже, хихикая, – Интересно у вас костюмы устроены. Все выпуклости и вогнутости прячутся. Магия, что ли? Такие размеры скрывает...       Нервы Ледибаг не железные, и она стаскивает проклятый фонендоскоп, разламывая его об коленку.       «Пора менять врача, ну его к Молю!»