Amor tussisque non celantur

Николаю казалось, что он живёт в сказке. Он чувствовал себя окрылённым и возвышенным. Самым любимым человеком. Его окутывали любовью и заботой, нежно гладили по голове, грели руки горячими поцелуями. Гоголь млел, таял и верил в счастливое будущее. Но что-то его очень сильно напрягало и как будто пыталось вытянуть из этого странного миража. Рождество было уже вот-вот, буквально завтра. Сочельник. Любимый день Николая. В этот день на работе он стоял в шапочке Санта Клауса, добавлял в напитки чуть больше специй и выдавал детям имбирные печеня, которые за день до этого пёк сам и покрывал глазурью тоже сам. Сигма выглядел мрачным и уставшим. Чтобы в Рождество ему отдохнуть, нужно было неделю до этого пахать за троих без выходных, приходя домой вечером и засыпая на тумбочке в коридоре с одним наполовину снятым ботинком. У Николая было чуть проще, но он тоже жутко выматывался. Рождество и два дня после него он оставлял на своего нового сменщика, который был милым, добрым, но жутко неуклюжим. Постоянно что-то ронял, разливал. Один раз взорвал стакан с какао. Облитый тогда с ног до головы бариста издал пару истерических смешков, облизывая собственный рукав. - Сжигали ли когда-нибудь что-нибудь стажёры? Да, - Гоголь облизал костяшки правой руки, отмечая про себя, что на вкус очень даже ничего. Жаль напиток, конечно. - Ломали? Тоже да. Сносили оборудование? И это было. Но взорвать какао? У Вас талант, Накаджима-сан. Дети весело лавировали между столов, пока рыжий парень снисходительно обводил их глазами. Бариста опёрся локтями на стойку и лукаво улыбнулся, всматриваясь в отблеск тёплых ламп в ярких голубых глазах. - Ты уж за этих прости. Я и сам не рассчитывал, что придётся присматривать за братом и сестрой Скумбрии, - Чуя скрестил руки на груди, как бы показывая двум проказникам, что нужно остановиться и присесть хотя бы на пару минут, чтобы не мешать взрослым. - Да ничего, - Николай только отмахнулся, попивая из своей рабочей кружки фильтр-кофе, в который Чуя добавил совсем немного виски. - Они достаточно тихие. Иногда тут бывает гораздо хуже. - Ты их слишком расхваливаешь, - Накахара цыкнул, грозно сведя брови, и детишки тут же аккуратно сели за небольшой столик, отпивая какао из своих кружек. - Что случилось? Почему ты меня звал? - Мне кажется, что всё неправильно. Эти отношения, - бариста мнётся, кривя губы в слегка болезненной ухмылке. - Эти отношения кажутся идеальными, но у меня такое ощущение, что не в них счастье. - Эй, Николай, - воспитатель аккуратно огладил худую руку блондина, заглядывая тому прямо в глаза, - прошло всего-ничего. Я понимаю, что Фёдор поступил как тот ещё гондон. Но вы пока друг друга даже не знаете, - видя вину и отчаяние в глазах Гоголя, Накахара схватил того аккуратно за щёки и повернул к себе, серьёзно глядя в глаза. - Я ни в коем случае его не защищаю. Если со временем это ощущение не исчезнет, я поддержу тебя беспрекословно. Если будет нужно, изобью и Фёдора, и Осаму. Просто дай время и себе, и ему. Дай время вам двоим. Ты же вроде говорил, что он предлагает вам съехаться? - Да, но теперь мне кажется, что это самое глупое решение из всех возможных, - бариста одним большим глотком допивает весь свой кофе и мягко убирает чужие руки от своего лица, чтобы вымыть кружку. - Я считаю, что стоит повременить. Мягко обсуди это всё с ним: без скандалов и драк. Просто скажи ему, что тебе нужно немного времени для того, чтобы подумать. Блондин размеренно кивнул, наблюдая за детьми, которые пытались изображать из себя аристократов на чаепитии. Миленько.

-*-

Конец смены встретил раздражённым Сигмой и светящимся как лампочка Фёдором с каким-то красивым большим пакетом. Гоголь проводил последние приготовления к полному закрытию кофейни, оставляя тетрадный лист, коряво исписанный различными подписями, заметками и указаниями для своего сменщика. Администратор посильнее кутался в большой пушистый кремовый шарф: подарок своего лучшего друга на Рождество. Он всё ещё недовольно смотрел на Достоевского и всё так же не одобрял его кандидатуру, готовый в любой момент вызволять бариста из плена за шкирку с парочкой нарядов милиции. - Скоро всё доделаешь? - брюнет выглядел слегка взбудораженным, и, казалось, совсем не мог устоять на месте, что было, понятное дело, для него совсем неожиданным поведением. - Сейчас оденусь и пойдём, подожди ещё пару минут, пожалуйста, - и блондин скрылся в подсобке. Повисло напряжение. Воздух тяжелел, кипел и лип к слизистой носа противным киселём невысказанного раздражения. Администратор перекатывал зажигалку между указательным и средним пальцем, исподлобья следя за студентом, который улыбчиво-агрессивно смотрел на оппонента в ответ. Крашенный раздражённо выдохнул и сжал зубы, стараясь не стать зачинщиком никому не нужной драки. - Будь внимателен к нему, иначе я сверну тебе твою тонюсенькую бледную шею как курёнку, - Сигма строгим взглядом осмотрел своё пальто и стряхнул свободной рукой несуществующие пылинки. - Я может и кажусь слабым и беспомощным, но это не так. Николай моя семья. Стал моей семьёй. Если что-то угрожает моей семье, меня не страшит даже тюрьма. Тебе стоит это усвоить во избежание повторения предыдущих ситуаций. Достоевский уже приготовился к словесному фехтованию, но ему не дал ответить Гоголь, так вовремя вылетевший из подсобки, пытавшийся на ходу завязать шарф и не выронить три стакана с напитками. Администратор тут же подскочил и выхватил стаканчики, давая своему лучшему другу свободу действий. Тот поблагодарил, небрежно обвивая шарф несколько раз вокруг шеи и доставая из кармана пачку сигарет с зажигалкой. Каждый стаканчик отошёл в руки своему владельцу и троица мерно шла к парковке, не пытаясь заговорить. - Эй, Сигма, - бариста повернулся к своему товарищу и легонько улыбнулся. - Что такое? Всё в порядке? - администратор слегка склонил голову налево, прикидывая, где можно остановиться покурить. - Да, всё в порядке, - Гоголь неловко провёл ладонью от локтя до плеча и обратно, пытаясь правильно сформулировать речь. - Я просто хочу сказать тебе спасибо. От всей души. За всё, что ты для меня делал. За твою заботу и поддержку. За то, что ты был моим другом несмотря ни на что. Да что уж говорить, ты мне стал словно брат родной. Я дорожу тобой так, как, наверное, больше никем. Ты всегда рядом, в любую секунду, и всегда на моей стороне. Я просто хочу сказать тебе за это спасибо. И, кстати, мы всё ещё лучшие друзья, так что мне бы хотелось, чтобы ты тоже со мной делился своими проблемами. Правда. Сначала один стаканчик летит на землю, расплёскивая на снегу своё ароматное содержимое, а затем и второй. Блондина сжимают в крепких и искренних объятиях, от которых болят рёбра, но светлеет на душе, и бариста кажется, что он слышит что-то странное. И это правда. Его лучший друг, администратор номер один и, вообще, человек кремень, всхлипывает, слегка скуля и воя. Голубоглазый слегка усмехается, и также сильно сжимает друга в ответ, опираясь подбородком о узкое, но крепкое плечо. - Н-николай, - администратор всё ещё скулит и плачет, даже не пытаясь остановиться,- ты такой подлец. Боже правый, как же я тебя люблю. Я в тебе души не чаю. Я прям тут хочу тебя расцеловать. Спасибо, спасибо за доверие. Я тебя обожаю. Я всегда рядом. И я тебе не рассказываю о своих проблемах, потому что как они могут быть, когда ты рядом со мной? И вообще, ты мерзавец и подлец, как ты можешь так выводить меня на эмоции? И я рад, что ты меня признал своей семьёй, но ты всё ещё мерзавец и подлец, с Рождество-о-о-ом, у-у-у-у... И Гоголь, немного хохоча, стал гладить своего друга замёрзшими руками по волосам, который продолжал всхлипывать и сжимать блондина в объятиях, из его рта вываливалась какая-то милая, но несусветная чепуха с примесями благодарностей и подвываний. Бариста тоже что-то ему отвечал, и, в целом, они сейчас казались сыном и мамой, которые нашли друг друга спустя лет двадцать безуспешных поисков. Достоевскому это не особо нравилось, но он не смел влезать, видя, какое счастье это приносит его парню. Тот светился и расплёскивал эти искренние счастье и восторг во все стороны. На душе у брюнета было гадко. Он боялся. Страх сжирал его всего, оставляя вместо внутренних органов и мозга пульсирующее нечто, которое не отдавало отчёта о своих действиях. Студент безумно боялся. Он знал, что если совершит ещё одну ошибку, то всё закончится. Он боялся, что все вокруг только и делают, что говорят его парню о том, какой брюнет плохой и как он его недостоин. Достоевский сжал кулаки, наблюдая, как бариста и администратор продолжают болтать, одновременно с этим куря, а крашенный в это время утирал последние бегущие слёзы, пылая щеками в приступе неловкости. Достоевский ненавидел Сигму. До глубины души, до едкой желчи, которая выплёскивалась на него при каждой их встрече. Как Гоголь и говорил, он самый важный человек в его жизни. Будет невероятной удачей просто приблизиться к его пьедесталу, не говоря уж о том, чтобы на него взойти или, не дай Бог, сбросить. И если бы брюнет был уверен в себе, он бы не рассуждал об этом в таком ключе. Сигма действительно стал Николаю семьёй и самым близким человеком, особенно после того, как родители администратора стали единственными людьми, которые согласились усыновить больного и сумасшедшего мальчика после смерти родителей. Тот был похож на дикого маленького волчонка, избегавшего любого контакта с людьми. Но Сигма действительно стал близок, стал родным, стал неотъемлемой частью жизни, без которой её не представить. Но Достоевский одержим, он не может принять, что кто-то может его обойти, что кто-то может быть важнее, что не он центр мира. И это становилось проблемой, которую Гоголь чувствовал, но не мог обречь во внятные слова и мысли. - Тебя подвезти? - блондин ещё раз обнял лучшего друга, смотря, как брюнет снимает машину с сигнализации. - Нет, не нужно, я на такси поеду, - Сигма сделал глубокий вдох и легонько хлопнул себя по щекам, приходя в себя после истерики. - Напиши, как будешь дома, я волнуюсь. С Рождеством! - С Рождеством, братишка...

-*-

В квартире брюнета пахло специями, уютом и слегка подгоревшей шарлоткой. Николай громко смеялся с какого-то старого фильма про Рождество. Достоевский разомлел и расслабился после глинтвейна, сидя с полуприкрытыми глазами, положив голову на плечо своему парню. Было уже давно за полночь, но им было без разницы. Они разговаривали и шутили, пили глинтвейн, кушали разные вкусности и смотрели фильмы. Казалось, что эта атмосфера уюта была тут всегда, она была обозрима, её хотелось трогать, её хотелось навсегда запереть в этой комнатке, заваленной подушками и пледами. Студент поднял голову и принял сидячее положение, выключая звук на телевизоре, услышав после этого раздражённое "эй". - Когда перевезёшь ко мне вещи? - обладатель рубиновых глаз отставил свой бокал на небольшой кофейный столик, переводя взгляд на своего парня. Тот слегка стушевался, запуская худые пальцы в распущенный волосы. - Слушай, Федь, я как раз хотел об этом поговорить, - он также отставил свой бокал и повернулся к своей пассии с мягкой улыбкой. - Для меня это всё очень быстро. Я пока не готов. Я правда очень рад быть с тобой, но сейчас съезжаться для меня рано. Я хочу, чтобы мы узнали друг друга получше перед этим ответственным шагом. В комнате повисла удушливая тишина. Фёдор громко дышал через нос, краснея от злости, и, казалось, что его глаза налились кровью. Он медленно осмотрел парня с ног до головы и усмехнулся. Сначала. А потом перешёл на тихий, глухой, пугающий смех. Злой, ядовитый. - Ты сбегаешь от меня, да? - Достоевский поднялся с дивана и, подойдя к двери, закрыл её на щеколду. - Ты ненавидишь меня, да? Ты врал мне? - Нет, Федя, я люблю тебя, просто сейчас я не готов жи... - его затыкает громкий звук удара кулака по стене. - Ты врал мне, - он по-хищнически приближается к трясущемуся блондину, нависая над ним угрожающе дико. - Ты думал, что это прокатит? Что я отпущу тебя после этих слов? Я посажу тебя на цепь, привяжу к батарее и заткну рот, чтобы ты больше не смог сказать весь этот бред. И так будет до тех пор, пока ты не успокоишься. - Что ты несёшь? Гоголь попытался вразумить студента, но тот уже с безумными глазами взял своего парня крепко за запястья и пару раз встряхнул, оттаскивая как мешок к стене, где действительно находилась батарея. - Господи, Федя, остановись, прекрати!.. Но это оказалось бесполезно. Парня ещё раз тряхнули как куклу и посадили около батареи, пока студент нашаривал свободной рукой что-то в ящике комода. Это было безумие, не иначе. В голове блондина в секунду мелькнула мысль, что на самом деле сумасшедший не он, но в то же время исчезла, вытесняемая мыслями о том, что же ему делать. Как ему уцелеть и спастись. Кажется, Достоевский замешкался, не найдя нужное ему с первой попытки, и бариста понял, что это его шанс. Он ударил головой студента в нос, и тот неловко опрокинулся назад, замедленно моргая. Николай в эту секунду, быстро перемахивая через диван и хватая чуть ли не налету свой телефон, благодарил всех существующих богов, в которых не верил, за то, что Фёдор так много выпил. Парень вылетел из квартиры с ботинками и кошельком в руках. Времени на соображения не было, тот пусть и был пьян и шокирован отпором, но всё же скоро сообразит выскочить в подъезд, поэтому Николай спрыгнул в промежуток между перил лестниц со второго этажа на первый, чувствуя боль в босых ногах, и пулей вылетел на улицу, сразу же сворачивая в неизвестный ему двор и убегая куда глаза глядят. Он слышал крики, он слышал имя, которое гаркали за его спиной, но бежал, вилял незнакомыми закоулками и дворами, пока не перестал слышать эти оры, пока кровь не пошла из носа от слишком сильных физических нагрузок, пока ноги не онемели от холода. Это был абсолютно незнакомый ему двор, неизвестный подъезд, на ступеньки которого он сел, чтобы обуться и вызвать такси. Холодно. Машина подъехала спустя минут десять и бледный перепуганный водитель три раза спросил, нужна ли милиция или скорая. Ну конечно. Увидеть длинноволосого блондина, усиленно зажимавшего рукавом свитера, пропитавшимся алой кровью, нос, с синяком на лбу и синими от холода губами, это не то, что ты ожидаешь в рождественскую ночь.

-*-

- Кого там нелёгкая принесла?! Из-за коричневой металлической двери послышались шаги, а затем она распахнулась, чуть не припечатав в больное место снова. В проходе стоял низенький рыжий парень с голубыми глазами. Он был весь взъерошен, его губы были красными и припухлыми, а на шее алели несколько засосов. Сразу было понятно, у кого Рождество прошло на отлично и как было запланировано. Тот сначала непонимающе осмотрел гостя с ног до головы, а затем в ужасе втащил его внутрь, закрывая дверь и садя на диван. - Скумбрия! - но ожидаемого эффекта не последовало. - Осаму, объёбанная ты египетская мумия, тащи сюда свои бинты, перекись, мазь от синяков и таз с холодной водой. У нас чрезвычайная ситуация! - Накахара обернулся к Гоголю, который в расслабленном состоянии наконец начал терять связь с реальностью от переохлаждения и потери немалого количества крови. - Держись, давай, не засыпай. - Что за кипиш, а драки ника... - взгляд полусонного шатена упал на бледного Николая, который отметил, что, несмотря на недовольство, в его руках было всё, что ему перечислили, - Ёбаный в рот. И правда, блондину сказать боле было нечего. Ёбаный в рот.

-*-

"28.12

Мне казалось, что всё становится лучше, но я был в огромном замешательстве и уповал на то, что ошибся. Существо на какое-то время затихло, но сейчас в моих снах оно активнее прежнего. Смеётся и глумится надо мной, издевается. Я знаю, что ошибся, знаю, но так больно, я, кажется, сломлен до последней маленькой косточки, последней клеточки, последнего атома моей души. 2%"