Кто ты?

Ты живешь в моем сознании и приходишь в страшных снах Прячешься в моих ладонях и живешь в чужих чертах Поцелованный апрелем и дарованный судьбой Я в тебя совсем не верю, хоть стоишь передо мной. polnalyubvi — Считалочка

Комната. Мрак. Вэй Ин стоял посреди маленькой тёмной комнатушки, заполненной гиблым затхлым ароматом, из-за которого выворачивало всего наизнанку и голова шла кругом. По углам цвела плесень. Чувствуя босыми ногами холодный, прогнивший пол, парень тщетно оглядывался по сторонам в поисках укрытия, но в этой липкой темноте не было видно даже его собственных рук: все окна были заколочены сухими досками, а лампочки — выбиты так, что только свисали на тонкой проводке с потолка. Он полез по своим карманам. Зажигалка. Его влажные, дрожащие от холода пальцы не слушались, когда он пытался зажечь огонь — хотя бы такой огонёк зажигалки — но тут его руки осветил спасительный свет. Парень убрал с мокрого от пота лба грязные волосы и вновь осмотрелся. Медленно, хромая из-за острых осколков, изодравших его ступни, он пробирался ближе к стене, обходя разломанные столы и стулья, части которых валялись по всему полу. Старые желтые обои, покрытые отвратительными пятнами, лоскутами отходили от стен. Повсюду, на каждом кусочке этих мерзотных стен, виднелись надписи непонятного содержания. И тут в коридоре послышались тяжёлые шаги. Вэй Ина пробрал озноб. Внутри всё сжалось. Он кошкой залез внутрь огромного шкафа — единственного, что стоял здесь целым. Внутри пахло ещё отвратительнее, чем в комнате. Этот запах душил его. Ржавые вешалки валялись внутри сломанными, а стены шкафа изнутри так же заполняли чёрные надписи, как на стенах. Слабенький огонёк от зажигалки опасливо прыгал под его тяжелым дыханием. Вэй Ин дрожал. Дрожал всем телом то ли от страха, то ли от мороза, царящего здесь, то ли от всего сразу. По спине бежал табун мерзких мурашек. Шаги стали отчётливее. Он затаился, убрал зажигалку, закрыл рот рукой: не дай случай вздохнуть слишком громко. Сердце билось под самым горлом. Он молился всем знакомым богам, чтобы никто так и не заметил эту каморку. По грязным щекам начали течь слёзы. Раз шаг. Второй. Третий. Вэй Ин зажмурил глаза. Всё это был только дурной сон… Только дурной сон… С его подбородка сорвалась капля и глухо упала на замёрзшие колени. Всё стихло. Он разлепил мокрые глаза и вслушался в давящую тишину. В ней даже стук его сердца казался оглушительно громким. Он медленно оторвал руку от бледного лица и облизал искусанные до крови губы. Его грудь судорожно сжималась. Он не знал, сколько уже сидел без единого движения. Всё было по-прежнему тихо. Он испустил беззвучный вздох облегчения, зажег зажигалку опять и аккуратно вышел из шкафа, сдерживая всхлипы. На цыпочках он подошёл к двери, уже потянулся к ручке, но тут же отдернул руку. Вновь прислушался. Тихо. Старая ручка со скрипом поддалась ему. Он мельком глянул в коридор, где мигала лампочка в самом дальнем конце. Пусто. Парень вышел из комнаты на негнущихся ногах и быстро направился в противоположную от звуков шагов сторону. Он блуждал по бесконечным коридорам, следуя по стене, постоянно оборачиваясь и вслушиваясь в каждый звук. Всё было пусто. Он видел выход. Это осознание подхватило его, заставляя сорваться на бег. Он спрятал зажигалку и уже перескакивал ступени лестницы, едва не спотыкаясь из-за дрожи в коленях. Заветная дверь была перед… — Спешишь? И у Вэй Ина сердце упало — внизу уже ждали. Он не осознавал в полной мере, что делает и куда бежит, когда рванул обратно на второй этаж. Легкие разрывало от холода. Но он продолжал убегать. Врезался в углы, спотыкался, но всё равно продолжал убегать, не замечая даже осколков в ногах. Бесконечные желтые коридоры сменялись друг другом. Казалось, что эти уродливые картины, навешанные на стены, вдруг ожили и насмешливо тыкали в него пальцем, причитая: «он здесь! лови!» Парень судорожно тряс очередную ручку двери, надеясь, что та открыта — всё было тщетно. Голос преследователя колоколом звучал у него в голове, выбивая из груди всхлипы. Вэй Ин был готов рыдать. Горло разрывал кашель. Голова кружилась от интенсивного бега. Ноги совсем ослабли. Он пытался отдышаться. Ему стало плохо. В конце коридора, под мигающей лампочкой, было окно. Незаколоченное окно. У него появился шанс. Позади слышались тяжёлые шаги. Времени не было. Вэй Ин больше не думал. Из последних он залез на подоконник и выпрыгнул из окна, зацепившись руками за раму и свесив ноги. — Стой! Но он отпустил руки. Вэй Ин встретился спиной с обледенелыми сугробами. От падения из груди выбило воздух — ему стало трудно вздохнуть. В ушах звенело. Он больше не слышал, что кричал ему человек, — только собственное сердцебиение, отдававшее в виски. Серое небо было затянуто серыми тучами. Силы покинули его. Он лежал в снегу и смотрел на это проклятое небо, мутными от слез глазами. Боль сковала тело. Но страх попасться оказался сильнее этой боли. Еле перебирая дрожащими руками, он помог себе подняться на босые ноги. Каждый его шаг оставался кровавым следом на снегу. Его пробирал холод. Вокруг ни души. Пустырь. И дом. Всё происходящее больше походило на безумие. Ходьба приносила только страдания, но как только позади вновь раздался знакомый до ужаса оклик, парень сорвался на бег. Его шатало. Ноги не слушались. Нужно бежать. Бежать дальше. Деревья. Лес. В ушах стоял звон. Какие-то крики, гул… Он что, уже в преисподней? Всё вокруг ходило ходуном. Вэй Ин упал на колени, окончательно потеряв равновесие. Не успел обернуться, как свалился с холма, на котором остановился. Человек. Он приближался медленно, точно играл. Вэй Ина парализовал ужас. Он в панике тряс свои карманы, пытаясь найти хоть что-нибудь; тряс их, вываливая всё содержимое, и отползал назад, всеми ступнями чувствуя, как режут осколки. Он нашёл пистолет… Но откуда? — Стой! — закричал он не своим голосом, наставляя оружие на своего преследователя. Его руки дрожали вместе с телом. Человек напротив остановился. На его губах играла нахальная ухмылка. Тем временем парень поднялся из сугробов, ни на секунду не отводя взгляда от своего оппонента. — Не приближайся ко мне, — прохрипел он с угрозой. — Ты не выстрелишь. — Подойдёшь ближе и я нажму курок! Человек лишь криво усмехнулся. Он не верил, что тот пойдет на это: он сделал шаг — раздался выстрел. Птицы, сидевшие на ветке, испуганно взмахнули вверх. Этот звуком жутким эхом разнёсся по безлюдному лесу. Но после него осталась только звенящая тишина. Вэй Ин не сразу понял произошло. Он закрыл глаза на миг, а когда открыл их, то понял, что всё так же стоял на месте, нацелившись на своего противника. Только теперь и он стоял с оружием в руках — это он выстрелил. Вэй Ин опустил взгляд на себя. На его груди разрасталось кровавое пятно. Он не чувствовал боли. В голове был вакуум. — Сказал же, не выстрелишь. — За что? Он опустил руки и попятился назад. Вместо звуков в голове появлялась невиданная им ранее мертвая глухота. — За что? — повторил он одними губами, пока по щекам скатывались жгучие слёзы. Он упал во мрак… И проснулся от собственного крика. — Тс! Перед ним внезапно возникла девушка, которая подставляла палец к своим губам. Мо крупно вздрогнул. Она качнула головой в сторону спален, где уже не горел свет. Точно… Вэнь Нин… и А‘Юань… они, должно быть, уже спали. Сюаньюй чувствовал, как чёрные волосы неприятно липли к мокрой шее и спине. Он был в холодном поту и никак не мог отдышаться. — Опять кошмар? — тихо поинтересовалась Вэнь Цин, заглядывая в бледное лицо друга. — И ты опять ничего не помнишь? Он резво покачал головой, а после вцепился в руку девушки, точно тонущий. Именно таким он себя ощущал сейчас. — Нет… Там… Был… — Он делал шумным вдох после каждого слово, отчего действительно напоминал тонущего. Его брала дрожь. — Там был дом, комната, человек… Я… Я бежал через окно… Лес, зима, сугробы… Он… Он… Мо смотрел в пустоту перед собой и никак не мог вспомнить продолжение. Проклятый сон вновь ускользал от него, растворяясь, будто песок высыпался через пальцы. Он помнил мрак. Леденящий душу ужас, который сковывал его движения. Невыносимую боль, которая ощущалась как настоящая. Но этого было мало. Что ещё он видел? Что его так напугало? — Вот возьми, — настояла Вэнь Цин, всучив в дрожащие руки бутылку с водой, что стояла у дивана. Мо опять заснул здесь. Он принял воду, но не смог ее нормально выпить: всё утекло мимо его пересохших губ. Девушка тихо выругалась и, взяв салфетку, хотела помочь другу, но тот только рукой провёл по мокрому подбородку, не обратив внимание на проявление чужое заботы. Его плечи больше не вздымались так отчаянно: он почти пришёл в себя. Мужчина шумно вздохнул, продолжая сверлить пустоту стеклянным взглядом. — Всё хорошо, — сказал он больше для себя. — Просто дурной сон, всё хорошо. Да… Это просто дурной сон, не более. — С тобой что-то странное происходит. Мо славился своей растерянностью. Он с легкостью забывал, что ел на завтрак или зачем пришёл в комнату; он абсолютно всегда не помнил чужих лиц, а сны запомнил лишь урывками. Он славился тем, что постоянно всё терял и, кажется, в этот раз он потерял самое важное для себя — спокойствие. — Да нет, — ответил чуть погодя Мо, качая тяжелой головой. — Просто думать больше стал. То было правдой. Все последние два дня, как его во второй раз вызвали в отделение полиции, он задавался множеством вопросов. Например, откуда он помнил Цзян Чэна и что их связывало в прошлом? Ему рассказали, что они являлись братьями, но… Разве Мо не был сиротой? Сюаньюй имел очень плохое представление о своей семье. Родного отца он никогда не видел, мать же помнил лишь немного, но даже эти крохи воспоминаний не внушали ему никакой надежды. Маленькому ребёнку тогда никто не объяснял, почему его мама так печальна, почему она так много пьёт и почему А‘Юй никогда не должен стать таким, как его отец. А каким был его отец? Каким Мо не должен был стать…? Если уже не стал. Маленькому ребёнку тогда также никто не объясняли, почему мама больше не может заботиться о нём, почему его забирают и где теперь ему придётся провести своё детство. И всё, что он имел сейчас, — это бесконечные вопросы, оставшиеся без ответов. Точно, как в детстве: никто никогда ничего ему не объяснял; не объяснит и сейчас, если он сам не захочет узнать. Но захочет ли…? Мо Сюаньюй пока не знал. Он решался. Точно зачарованный, он разгребал коробки с вещами, пытаясь найти хоть что-то, что могло прояснить ему ситуацию. Однако ни многочисленные выписки из больниц, ни медицинская карточка, ни вырезки из газет — ничего не направляло его на верный ответ. Он это всё уже давно знал. В этом не было более никакого откровения. В тех же коробках он обнаружил худой альбом с одной лишь полностью уцелевшей потрескавшейся фотографией. Там он — маленький, лет восьми, не больше — дети, чьи имена давно канули в лету, и воспитательница с добрым морщинистым лицом. Альбомчик был подстать фото — старый, убитый. Края его кое-где подгорели, а надписи все давно потекли или стёрлись; корешок пугающе хрустел всякий раз, когда его открывали, и жёлтые листы вот-вот норовили порваться: настолько истончились со временем. Ветеран, по-другому и не назовёшь. За почти тридцать лет своей службы, этот альбом повидал множество ужасов. Начиная от мерзкой нищеты, в условиях которой создавался, заканчивая ужасным пожаром. Он вертелся на колесе жизни, спотыкаясь о новые и новые испытания, пока наконец не попал в те самые руки. Когда Мо Сюаньюй впервые взял его, ему показалось, что в этом и заключался весь смысл существования этого альбома: пройти столько миль, вдали от дома, чтобы наконец в него же и вернуться. Да… Сюаньюй был его домом, как и он был для него напоминанием о том времени, когда Мо ещё был не один. Эти воспоминания есть его дом. Пока он еще был молод и прикован к больничной койке, он часто погружался в сонную задумчивость. Он видел перед собой картины из воспоминаний, заставших, как фотографии. Не было в них ни звука детского смеха, ни запаха свежескошенной травы (в нём была стойкая уверенность, что тогда она пахла по-особенному иначе), ни вкуса куриного бульона, что давали им в детском доме. Он не помнил ничего из этого, оттого все мысли его наполнялись лишь мертвыми грёзами. Хотелось плакать. От злобы, боли и обиды… Почему всё это досталось ему? Он не понимал. Тогда он не видел смысла ни в чем: ни в том, чтобы открывать глаза по утрам, ни в том, что его продолжали лечить. Мо больше не верил, что хоть раз в жизни почувствует прохладу больничного кафеля своими ногами; что сломанная спина перестанет болеть, а из горла будут выходить не только хриплые стоны. Хотелось плакать… И он плакал. Но небеса, казалось, услышали его. Неожиданно Мо нашёл человека, кто пролил свет на его тёмное прошлое, подарив надежду. Именно с этим человеком к нему в руки пришёл альбом с одной единственной фотографией. Тогда он получил свой первый ответ. Картины получили окраску, они заиграли запахами и звуками. Одна лишь фотография пробудила в нём силы бороться, спавшие до той поры. Он больше не хотел быть заложником: ему хотелось найти и другие ответы. Сейчас же Мо Сюаньюй не нуждался в поддержке этого обрывка момента, напечатанного на бумаге. Он больше не был прикован ни к постели, ни к прошлому. Спустя много лет у него наконец-то появилось будущее. В его жизни наполнили новые воспоминания и новые фотографии. Он возвращался к этому альбомчику, лишь когда хотел вернуться к истокам. В такие моменты обычно его душу занимала тоска, а этот снимочек согревал. Он смотрел на него, вспоминал все невзгоды, что встретились на пути, и вдруг веселел. Былое позади. И быть может, лучше оставить всё так…? Этот вопрос его занимал. В нём вдруг проснулся страх. Что в себе хранят ответы, которые он хочет получить? Раньше бы он только посмеялся над такой трусостью. Да что в самом деле, лучше как страус в песок голову зарывать? Убегать, прятаться… Променять открытие тайны всей своей жизни на уютное незнание? Умора! Именно так бы он и сделал раньше, но то прошло. Вся его жизнь складывалась таким образом, что думать лишь бравадой ему больше не разрешалось. Теперь у него была ответственность, огромная ответственность. За ребят, которых учил, за сына, за сестрицу и братца Вэнь… Что если это прошлое разрушит весь их привычный уклад жизни? Что если они не смогут смириться с ним? Что если трагедия окажется несоизмеримо большой; настолько, что нести её дальше не будет представляться возможным? Мо не боялся за себя. Ему не был страшен вес этой ноши, что он решался водрузить на свои плечи. Ему было страшно за близких, за тех, кто в очередной раз будет вынужден страдать и мучиться от волнения. Сюаньюй не знал, что скрывается в этом мутном прошлом, что вечно являлось ему во снах, но он был на все сто процентов уверен — ничего хорошего его там не ждёт. Возможно, он наткнётся на острые камни; возможно, на крутое дно, а, возможно, и на чьи-то кости. — Вэнь Цин, как думаешь, я бы мог убить человека? Спросил он вдруг, когда они вдвоем переместились из зала на кухню. Время давно укатилось за полночь, а они пришли распивать чай, закусывая остатками морковного пирога, который купила Вэнь Цин в качестве компенсации ребёнку за несостоявшийся пибимпаб¹. — Это звучит, как чушь, — честно ответила женщина, разливавшая чай. — Всё это. — Почему? — Подумай сам, сначала они говорили, что ты Вэй Ин, а сразу после — что ты его убил. Вот ведь волшебство, не правда ли? — саркастично заметила она, взглянув на задумчивого собеседника: — А‘Юй, тобой просто вертели. Он задумался крепче, посмотрев в свою кружку с чаем.

***

Мо ехал в полупустом вагоне метро, согнувшись в три погибели над своим дневником, который разместил на худых коленях. Мужчина слушал музыку в наушниках и записывал всё, что смог вспомнить. Он хотел собрать этот пазл воедино, однако пока у него получалось крайне дурно. Иной раз мысль и вовсе ускользала от него, отчего мужчина останавливался, закусив губу, а после вновь принимался писать. В таком состоянии он легко забывался, однако всё-таки мужчина иногда поднимал голову и поглядывал на станции, которые проезжал. Люди заходили и выходили… Ему было недалеко ехать — уже стоило убрать дневник обратно в портфель. Но когда он встал у дверей, всё так же слушая музыку, то почувствовал себя очень странно. Казалось, будто чей-то взгляд прожигал его спину. Он обернулся, но внимательные глаза, что следили за ним, уже исчезли. Никто не обращал на него внимание. Все были заняты своим делом: некоторые, прямо как он, слушали музыку, кивая ей в такт, многие сидели, опустив голову в телефон, кто-то читал книгу, а другие просто болтали друг с другом. Все были заняты своим своим делом. И никто не смотрел на него. Наверное, ему показалось. Мо Сюаньюй вышел на светлой чистой станции, — метро в их городе было совсем новым — и тут же резвый ветер взъерошил его длинные волосы. Странное чувство никуда не ушло, однако мужчине настолько надоела эта нервозность, с которой он проводил вот уже второй день, что, сделав глубокий вздох, он решительно настроился избавиться от любых мыслей и сосредоточиться только на хорошем. Сегодня как-никак была пятница — его любимый день недели. Весеннее солнце ласкало улицы светом и теплом, а чистое без единого облачка небо радовало глаз. В это время года природа была по-особенному прекрасна: всё находилось в цвету. Этот город назвали городом-садом за его обилие прекрасных старинных парков, служивших главными достопримечательностями. Вот и сейчас Мо проходил мимо очередного цветущего сада, — Сада Удовольствия². Весь этот район представлял собой широкие улицы с невысокими домами и резными фонарями в традиционном стиле. То был исторический центр города, оттого во всём тут сохранялся дух прошлого, живущий в гармонии с современными технологиями. Он вышел на аллею, где находилась кофейня. Он часто сюда заглядывал перед работой и уже смог перепробовать всё их меню, выбрав в фавориты чай с молоком и пряностями. Вдыхая же запах любимого напитка, Мо окончательно пришёл в себя и повеселел. Всё в его жизни было прекрасно. В таком отличнейшем расположении духа он пришёл на работу, заряжая всех вокруг позитивом. Наверное, именно за это его и любили: рядом с ним любая гроза сменялась ярким солнцем. Он умел спасти даже самую тухлую ситуацию и превратить в праздник самый мрачный день. Вот так, налегке, всё бы и прошло, если бы не драка, случившаяся на большой перемене, почти что за пару минут до звонка. И что самое плохое, в ней участвовал ученик из его класса — Цзинь Лин. То был новенький. Его семья часто переезжала из-за работы отца, отчего мальчику приходилось постоянно менять школы. Он перешёл сюда совсем недавно, так что он ещё не завёл друзей. Хотя, возможно, дело было даже не в этом. Цзинь Лин слыл грубоватым ребёнком, который казалось даже не стремился наладить контакт с одноклассниками: какая разница, он ведь всё равно рано или поздно уйдёт и отсюда. Ребята старательно обходили его стороной, пугаясь его хмурого выражения лица. Мо так же пока плохо знал его (по правде говоря, он ещё даже не смог запомнить достаточно, чтобы отличать), однако не допускал мыслей, что этот ребёнок может вытворить такое. С разбитой губой и наливающимся, как слива, синяком на скуле, он выглядел ещё более мрачным, чем обычно. Мо Сюаньюй даже в какой-то момент начал волноваться, но разъяренный директор не дал ему поинтересоваться у виновника всё ли с ним хорошо. Второй же мальчик, как выяснилось, сидел в медпункте с разбитым носом. Они очень долго выслушивали гневную тираду, начавшуюся с лекции о сыновьей почтительности — в духе их немолодого директоре. В конце же концов, когда из мужчины вышел весь гнев, и осталось только привычная холодность, Мо смог убедить его и вымолить наказание в виде обычной совместной уборки классной комнаты на протяжении недели-двух. Учитель сам поразился своим навыкам убеждения. — Я всё равно позвоню твоим родителям и без них на пороге школы не появляйся! — заключил мужчина, отпустив их. Во время классного часа Цзинь Лин не проронил ни слова, пытаясь быть ниже травы и тише воды. Он угрюмо просидел в своём дальнем углу, уткнувшись в тетрадь и пряча руки в рукавах. До этого Мо Сюаньюй открывал окно для проветривания, но после задумался о том, чтобы закрыть его: вдруг мальчик мёрз и оттого сильнее зарывался в спортивную кофту. Другие же ребята настояли на обратном, так что он быстро сдался и более ничего не трогал. Придал лицу обычное веселое выражение и подвел итоги недели. Постепенно класс опустел. Мужчина опять рылся на своём столе, когда с ним в классе остались только Цзинь Лин и А‘Юань — второй мальчик-виновник отправился из медпункта сразу домой, с ним и его родителями беседа произойдёт в понедельник. Как раз это учитель и хотел записать, но вновь забыл, где оставил свой чёрный дневник. Он тщетно поднимал детские тетрадки в отчаянных поисках; заглянул и в ящики, и на полки за его столом, на одной из которых красовались пионы. — А‘Юань, милый, ты не видишь мой ежедневник? — картинно рыдал мужчина, сбросив остатки рабочей серьезности. — Ты… — уж было начал мальчик, но быстро вспомнил, что с ними в классе находился другой ученик. — Вы его не доставали сегодня, насколько я помню. Он всегда так делал — переключался на невероятно вежливый тон, когда они с отцом находились в школьном кругу. Мо никогда не говорил и уж тем более не заставлял мальчика вести себя таким образом: А‘Юань сам решил сохранять видимость дистанции, какая подобала отношениям учителя и ученика, а Мо лишь решил продолжить за ним. Неужели он потерял свой дневник? Мо Сюаньюй тупо смотрел по сторонам, пребывая в полной растерянности. Он почесал свою ключицу, там, где виднелся круглый белый шрам, вздохнул, но расстраиваться не стал. В конце концов он махнул рукой, надеясь, что судьба вернёт всё на свои места, и перестал копошиться. Он отпустил сына домой, оставшись в классе лишь с Цзинь Лином. Тот между делом не терял времени зря, исправно выполняя наказание — уборку. И только сейчас Мо заметил, что у мальчика были разбиты костяшки рук. — Почему ты ничего не сказал о своих руках? — Всё хорошо… — пробубнил он, старательно подметая пол и делая вид, будто не видит, чем занят учитель. — Я верю, что всё хорошо, но давай просто ради профилактики. — Он вытащил перекись из аптечки и головой указал на дверь: нужно было промыть раны. — Или ты хочешь без рук остаться? — Как без рук…? — испугался мальчик, обернувшись к мужчине. — А вот так. Или ты не знал? — испытывающе спросил тот с самыми серьезным лицом. — Через раны может попасть инфекция и… Он не успел договорить, когда ребёнок послушно опустил метлу и направился к раковинам со сложночитаемым лицом. Это не могло не рассмешить Сюаньюя. Он покашлял, пряча смех, и проследовал за ним. Учитель Мо не переставал нести всякую чепуху. Он рассказывал мальчику забавные факты, связанные с великими композиторами, много говорил об истории и современных тенденциях музыки — словом, пытался так загладить вину за то, что напугал, и заодно стереть с детского лица эта хмурое выражение. — Вы всегда так несерьёзны? — А что, ты хочешь поговорить со мной о чём-то серьёзном? — весело спросил он. — У нас с тобой есть много тем, которые стоило бы обсудить, но всё то отстранённое: спрошу в следующий раз; а сейчас меня интересует только один вопрос — почему ты его ударил? Учитель Мо говорил это совершенно спокойно с обыкновенной для себя задорностью, с какой только недавно обсуждал с ним музыку из новой исторической дорамы. Слова легко и быстро выливались из него бурным потоком, и казалось, что они всё так же продолжали обсуждать сериалы и американских звёзд: даже взгляд его никак не поменялся — всё такой же добрый, живой. Мальчик в ответ только сохранял хмурое молчание, потупив взгляд в пол. Он уж было хотел забрать свои руки из цепкой хватки, но Мо Сюаньюй оказался настойчивее. — Ох, я понял. Вы, ребятки, что-то не поделили, да? — парировал тот, закончив перевязывать руки мальчика. — Знаешь, когда я был юным, то… — Он говорил неприятные вещи о других ребятах. — Цзинь Лин вдруг остановился, покраснел весь и отвернулся. Этот ответ поразил учителя. На секунду на задержал свой взгляд на мальчике, а после как-то совсем по странному улыбнулся. Всё-таки он не ошибался насчёт этого ученика… Цзинь Лин же только вытянул руки из чужого хвата, надулся и, не говоря ни слова, спешно ретировался обратно в кабинет, где возобновил уборку. Класс погрузился в спокойную тишину, нарушаемую разве что шагами ученика и шорохом тряпки, которой он протирал все столы и подоконник. В какой-то момент Сюаньюй почувствовал непреодолимую боль в шее от напряженной письменной работы. Хотелось встать, расправить плечи, что он и сделал. Послышался хруст. — Вот знаешь, Цзинь Лин, нет ничего лучше, чем встать после долгого дня и от души размять затёкшую спину, — бросил он, измеряя комнату шагами и делая незамысловатую зарядку, когда ученик обернулся на тяжёлые учительские стоны. — А разве это не вредно? Хрустеть костями. — Жить вредно. — Он замер и метнул взгляд, с каким обычно объясняют совершенно очевидные вещи, к ребенку и добавил: — А костями хрустеть — нет. Он паясничал, как и всегда. Мальчик только закусил щеку, точно задумался о чём-то. В то же время мужчина продолжил разминать плечи, нарезая круги перед партами и издавая странные звуки. Его одолевала скука и усталость. После трудовой недели ему меньше всего на свете хотелось тратить этот день в томительном ожидании серьёзных разговоров с чьими-либо родителями: хватило и обеда у директора в кабинете. Но тут взор тёмных глаз упал на пианино, что стояло на почетном месте — прямо перед доской. У него появилась идея. — Могу я ещё похрустеть пальцами? Вот на этом, — шутливо задал вопрос мужчина, указывая на музыкальный инструмент. — Хочешь, сыграю для тебя что-нибудь? Называй произведение; заодно проверю, что ты запомнил с урока.

***

Он продолжал перебирать в голове события этого дня, делая медленные глотки горячего чая. По правде сказать, лицо Цзян Чэна уже исчезло из его памяти в очередной раз, но то не была его вина. Подобное происходило абсолютно с каждым, кто встречался у Мо на пути, травмы — причина тому. Хоть авария и осталась далеко позади, её последствия по сей день преследовали мужчину, создавая неприятности, и отсутствие памяти на лица была лишь малой из них. Он с легкостью справлялся с ней, запоминая всякого рода мелочи: склад фигуры, походку, голос, привычки. Для него это была больше игра, зарядка для мозга, нежели острая необходимость: прожить-то он всяко прожил, даже если не помнил, как выглядел его собеседник. Но он считал своей самой большой гордостью (конечно, после любимого сына) тот факт, что смог выучить каждого ребёнка, которого обучал. На работе все знали о его небольших проблемах с памятью, так что никто не обижался, если учитель Мо, особенно занятый сторонними делами, мог не узнать кого-то и просто пройти мимо. Это часто становилось предметом шуток. Впрочем, Мо и сам был не против посмеяться над собой: он обладал легким характером и относился к своей жизни очень просто, не желая больше терять в сомнениях данное ему время. Вот и сейчас, метаясь между желанием узнать правду и иррациональным страхом, он начинал злиться на себя. Откуда взялась в нём эта нерешительность? Почему он так напуган? Его сны так напугали? Но он ведь даже не помнил, что видел в них! — Вот дерьмо, — наконец не выдержал он и со слабым стуком опустил чашку на стол: шуметь по-прежнему было нельзя. — Какого черта? Как я мог не понять этого сразу? «Они вертели тобой», — звучало эхом у него в голове. — С ума просто сходишь, вот и не заметил. Вэнь Цин была права: он сходил с ума. С каких пор к нему прилипла эта зараза? С каких пор он стал столько неуверен; откуда столько душевных терзаний? Это всё чужое: он был не той породы люди. Странные, незнакомые мысли населяли его сознание; отравляли и велели делать совершенно необъяснимые поступки, заставляли бояться. Но чего? — Дурдом сплошной, ну что за глупость! — Теперь ты понимаешь, о чём я говорила? — спросила девушка, наблюдая, как разрасталось чужое негодование. — И этот Цзян и тот детективчик — оба они мутные типы. Видно, что знают всё и так, но хотят добиться признания от тебя. — Им не я нужен, — вдруг остановил её Мо. — Им нужно то, что я должен был знать. Хронология событий. — Каких событий? Мужчина больше не злился. Его злость, направленная на собственное детское поведение, вмиг потухла, оставив только пепел. Он сложил руки на груди и вальяжно облокотился на стул, кивая собственным мыслям. — А это хороший вопрос. Я не знаю. Пока что не знаю. Тут он недвусмысленно покосился на свой телефон, где теперь хранился номер одного занятного человека с грубыми манерами и уставшей от жизни натурой. «Вы свободны в это воскресенье?» — гласило сообщение, что пришло ему сразу, как только он вернулся домой. До сих пор оно оставалось без ответа — таким бы и осталось, если бы не обстоятельства, что сложились ныне. Тогда в классе Мо действительно сдал на попятную, нацепив на себя чужую маску. Страшно было просто находиться там, но давать слабину — ещё страшнее. — Ответишь ему? — Они хотят играть, так пускай. Теперь и мне интересно, кем был этот их Вэй Ин: видно, интересная персона, раз столько тайн вокруг него вертится. Не сомневаясь больше, он уверенно взял мобильник в руки и отправил одно короткое «да». ¹ Пибимпаб (кор. 비빔밥) — невероятно популярное блюдо, как на самой родине Корее, так и за её пределами. Состоит из отварного белого риса, покрытого отварными овощами, кусочками мяса, яйцом и острой пастой из перца (соус гочу, 고추장). Очень здоровое и легкое в приготовлении блюдо. ² Сад Удовольствия (Garden of Pleasance, 怡园) — реально существующий сад в городе Сучжоу, Цзянсу. Автор настоятельно рекомендует просмотреть фотографии этого маленького садика в интернете: говорят, он отражает дух города.