Ох уж эти сказочки. Ох уж эти сказочники!

В некотором царстве, в некотором государстве, было у тамошнего Князя три сына. И все молоды да не женаты. Вот собрал их как-то князь-отец в чистом поле и говорит: «Сыны мои дорогие, сыны мои любезные. Годы идут, никого не щадят, а я хочу внуков застать-побаловать, уму-разуму наставлять. Потому желаю вас женатыми видеть. Но раз вы тянули да никого себе в пару сами не выбрали, вот вам, сыны, моя воля и три стрелы. Натяните луки посильнее да стреляйте. На какой двор стела упадёт, оттуда и невесту вам брать. Приступайте». Но это присказка, не сказка, сама история будет впереди. Одним из трёх сынов был княжич Владислав, самым младшим уродился. И как водится, старший сын был пригож да умён, средний воин великий, а младший… што выросло, то и выросло. Но жениться поперёд братьев точно не собирался, считал, что молод пока, потому на батюшкину затею смотрел хмуро. Ну да, делать нечего. Съездил с братьями, глянуть, куда те попали. Один стрелой на боярский двор угодил, второй на купеческий. И там, и там невесты сыскались на выданье — лицом хороши и, вроде как, толковы. То, что стрелы колдун княжеский зачаровал, все уж смекнули. Не будет же князь-батюшка, в самом-то деле, долю своих детей пересмешнице судьбе отдавать на откуп. Вот только прижимист был правитель, потому и пир свадебный решил в один день справлять — чтоб три раза не тратиться. А вот, когда стрела Владислава взлетела широкой дугой, да за лесом скрылась, подумал княжич, грешным делом, что сэкономил родитель-то, на одной стреле. Проводили братья Владислава до края леса, посмеялись. По плечу хлопнули, и развернулись к дому — к свадьбе готовиться. Сапог решили не марать, потому как далее болото начиналось. Влад же спешился, коня верного к дубу привязал, да и пошлёпал-попрыгал с кочки на кочку по тропе через топь. Ругался, эдак, негромко, конечно, затеи батюшкины поминая. То жар-птицу ему возжелалось, ездили за три моря, то белку, чтоб орехи с каменьями драгоценными щёлкала — насилу отговорили. Теперь вот — это. Долго ли, коротко ли, а допрыгал до самого сердца болот. Уж и смеркаться начало, жутковато вокруг, муторошно. Деревья покручены, без листвы, ветки чёрные к небу тянут, словно жалобятся. Выпь, опять же, как заорёт — чуть сердце не стало. А уж как увидел Влад стрелу свою в лапах жабы зелёной, так чуть с кочки не сверзился. Посмотрел повнимательнее, рядом присел. Пригорюнился. — Нешто ты царевна зачарованная? Целовать теперь тебя, что ли? — молвил. Жаба, такое услыхав, зело страшно морду скривила и ползком хотела под лист спрятаться. Закручинился Владислав, затосковал. Нешто утопиться? Вон и тина болотная зазывно так булькает. Воняет, правда, шибко, ну да, мёртвому то без разницы. Это ж надо — даже девки какой, чернавки, дочки угольщика не сыскала стрела ему! Жаба, как есть жаба натуральная, без колдовства даже. И что делать? Как с ней на пир свадебный к князю-батюшке пред светлы очи явиться? Беда-кручина. И решил идти, куда глаза глядят, то есть прямо. Тем более, что уж темнело, а на кочке спать всяко не приткнёшься. Жабу изловил, как вещественное доказательство. Стрелу тоже подобрал, за неё ж деньги уплачены, и побрёл. Пока на более-менее твёрдую землю не выбрался. Не видать было, правда, уж не единой зги, как ни пялься. Надо бы где на ночлег устроиться, а тут запахло дымом от печи и кашей… вроде как с грибами. А там и изба показалась. Странноватая. С виду, как дом, тока с ногами куриными, живыми. Переминается, покачивается. Понял Владислав, что к логову ведьмы болотной добрёл. Страшное всякое про неё шептали. Что людей варит живьём и ест, что в ступе по небу летает. Никто толком не видел, но сказывали. А чего уж бояться, коли тьма кругом сгущается, только комаров полчища за тобой гоняются, сожрать норовят похлеще ведьмы той. Постучался в двери, на ноги куриные косясь: чудно-о. Внутрь заглянул, а там свет — из глазниц черепа на палку надетого. У стола старуха сидит седая, да косматая, мухоморы на бечеву нанизывает. Влада увидала, носом закрутила. Чую, грит, человечьим духом запахло! Ужин к столу сам пришёл. Осерчал княжич Владислав, так, слегка. Шапку, правда снял, но не кланялся. — Что ж ты, старая, так гостей встречаешь? А накормить, напоить, в баню проводить? Я с болот вылез — грязный и злой, а потому не вкусный. Старуха губами пошамкала, на него поглядела и согласилась. Твоя, мол, правда, человече, замурзан ты больно, последний зуб об тебя ыщо сломаешь, а печь топить мне недосуг. Чаю попьём, там видно будет. Хорошо ведьме — скатерть-самобранку расстелила и готово угощение. И пироги с мясом горячие, и варенье кизиловое, и чай с баранками. Посидели душевно, Владислав всю свою историю и рассказал. — Ты на отца-то напраслину не возводи, — покачала ведьма головой. — Всё правильно стрела твоя летела. Да только того не знал чародей, что срок уж вышел. Была, была царевна заколдованная на болотах. Однако никто её не спас и стали чары проклятьем смертельным. А месяцев через несколько и вовсе девица в нечисть болотную превратится, уж не спасёшь. Да и сейчас тяжко будет заклятье снять, ой, тяжко. Готов рискнуть, княжич? Я тебя научу, как быть. Конечно, готов был Владислав. Не с жабой же домой возвращаться. Да и царевну заколдованную жаль стало. Стали с ведьмой торг вести — за науку-то плата надобна. Руку-ногу на обед княжич отдавать отказался. Жабу тоже, хоть ведьма и намекала, что может и жаб то вовсе, но Влад сказал, что товарищей дорожных в котёл не сдаст. — Значица, мил человек, сыну твоему службу мне отслужить придётся. — Молвила старуха. — Ты уж возвернуться не сможешь, смертному та тропа, по которой сюда пришёл, раз в жизни показывается. Соглашайся давай, а не то — съем! Как-то вот сразу Владислав поверил, что да, может и съесть. Глаза у бабки эдак углями загорелись, да и зубы вдруг показались, вроде как не зубы вовсе, а клыки звериные во весь рот. А сын… может и не родится вовсе, прикинул Влад, ещё ж не женился даже. Может раньше голову сложит, а может боги милуют и дочерей только пошлют. Согласился, в общем, ударили по рукам. Утром ведьма его накормила, до порога проводила, и дала мешок с верёвкой. — Дождёшься ночи там, где стрелу нашёл. Положишь её на видное место и жди, кто за ней придёт. Не спи и огня не зажигай! Как почуешь, что стрелу взять хотят, не робей, не зевай. Накидывай мешок, да тащи домой, разглядеть не пытайся. Закрой его в доме, двери запри накрепко, да стой с мечом на пороге. Нападут на тебя и не раз, ты их не увидишь, но услышишь. Сумеешь отбиться, выстоишь — твоя взяла. Нет — не обессудь, княжич. Чары одолеют и сгинет царевна заколдованная. Чудно то княжичу показалось, но послушался. Сидел на кочке, где стрелу нашёл. И жаба с ним рядом квакала, удрать не пытаясь. Видать, любопытно ей было, чем дело кончится. Как темнеть начало, стало Владислава в сон клонить, мочи нет. Уж и задремал, спасибо кваканье громкое разбудило. Глаза открыл, глядь — а нет стрелы! Только силуэт вокруг, размытый, исчезает. Схватил мешок, накинул — насилу успел! А оно отбивается-брыкается, да укусить норовит, больно. Хорошо, что про верёвку вспомнил. Завязал мешок, на плечо закинул, домой приволок. Кинул у кровати и бегом за дверь. Вопит да рычит потому как жутко, аж мурашки по рукам, да зубы сводит. Стал на крыльце с мечом в руках, спиной к дери. Налетел тут ветер из темноты, давай с ног сбивать-толкать. А за ним вроде воин соткался, только и видно, что контур доспеха тёмного. Только атаку отбил — второй подлетел, так до рассвета и бились. Умотался Владислав за ночь. В дом поутру ввалился, про мешок уж и думать забыл — живу бы быть. Умылся из кадки в сенях, кровь смыл с плеча, в комнату глянул и замер. Лежала на лавке девица красоты неописуемой. Волосы золотистые по дерюге разметались, плечи белоснежные из-под мешковины слепят. Выдохнул Влад, понял, что аж дыхание затаил, на красу глядючи, девица и проснулась. Затрепетала ресницами, потянулась-улыбнулась. — Живой, — молвила, как поднялась, и в пояс поклонилась, в дерюжку стыдливо кутаясь. Зарумянилась. — Значит выстоял, спас меня от чародейства лихого. Спасибо тебе, княжич. Женой тебе верной буду, возьмёшь за себя? Подошёл Влад ближе, удержал девицу, чтоб не кланялась. — Возьму, почему б и не взять. И поцеловал он девицу в уста алые крепко. И долго. Ну, а как Владислав походом на царство заморское ходил, от колдуна лихого, что жену его заколдовал, земли наследные суженой освобождал и князем стал, то уже совсем другая история. Не столь романтичная, но тоже не без пользы.