Икремус. Сага

      Финикс провожал меня в новый дом стереотипно жаркой погодой. Ренат — мой отец — плотно закрыл окна, чтобы душащий зной, заполонивший машину, не стал причиной смерти трех человек, направляющихся в аэропорт. Пиппа — его новая жена, — сидевшая на переднем сидении рядом, без конца говорила о своей предстоящей поездке на теннисный поединок, который теперь обязательно должен иметь успех, ведь с ней в этот раз едет Ренат. Не пытаясь поддерживать разговор, я рассматривал родной город и думал о том, что уже через несколько часов окажусь в совершенно другом, противоположном мире, наполненном сыростью и холодом. Пальцы сжали лежащую рядом на сидении толстовку, которую предстоит надеть уже в самолете, прежде чем борт-проводник даст команду пристегнуться перед посадкой, и от одной мысли об этом мои плечи тронул легкий озноб.       Дело в том, что моим новым домом должен был стать маленький городишко Спунс, что на севере штата Вашингтон — самый дождливый и угрюмый город этой великой страны. Именно оттуда мы уехали с отцом, еще когда мне не исполнилось и года. Каждый год я проводил там часть летних каникул вместе со своей матерью Шарлин, но к своим четырнадцати годам осознал, что мелодраматично поставить ей ультиматум и потребовать встречаться на нейтральной территории в Калифорнии будет куда более милосердно для моего вечно болеющего организма.       А теперь моя патологическая страсть рефлексировать довела меня до того, что я переезжаю обратно в Спунс, причем совершенно добровольно. Уж не знаю, сколь сильно нужно себя не любить, чтобы обрекать себя на подобную участь, но счастья своему отцу с Пиппой я желал куда больше, нежели беспокоился о собственном комфорте. Возможно, дело было в том, что я более не ощущал себя нужным ему, ведь, обладая весьма инфантильным характером, тот требовал опеки куда больше, нежели я, его не по годам взрослый сын, но, найдя свое счастье в Филиппе Дуаер, наконец стал самостоятельным.       — Элайджа, — отец вытащил мои вещи из багажника, — еще не поздно передумать.       За все время, что у нас было, между моим гениальным решением и этим моментом, Ренат говорит это впервые, но мне кажется, словно он повторял эту фразу до этого девятьсот девяносто девять раз. Заглядывая в его темные — такие же, как и у меня, — глаза я неосознанно искал там причину, по которой действительно мог бы самому себе сказать, что бросать милого, любящего, недалекого отца еще рано, даже несмотря на то, что оставлял его в надежных руках Пиппы. Наверное, стоило устроить им самый настоящий экзамен по самодостаточности в быту, но сердце мне подсказывало, что они справятся.       — Хочу уехать, — несмотря на то, что эти слова были ложью, я слишком хорошо себя убедил в обратном.       — Передавай привет Шарлин.       — Обязательно.       — И не забывай, что можешь вернуться в любую минуту, стоит только позво…       — Пап, — я мягко перебил его, чтобы прощание не затянулось на целую вечность, и взялся за ручку чемодана, — не беспокойся, я буду звонить и писать тебе. Люблю тебя!       Вместо ответа Ренат неуклюже прижал меня к себе, обнимая. Несмотря на его стойкость, я знал, что в где-то в глубине он прятал свое родительское беспокойство и, возможно, даже чувство вины. Мы не говорили об этом вслух, но в каждой паузе общих диалогов за последние несколько недель ощущалось легкое напряжение — Ренат боялся самой мысли о том, что я принял такое не по годам взрослое и взвешенное решение, а мне претили редкие, но колющие сомнения в том, стоит ли класть на алтарь собственный комфорт ради того, чтобы упростить жизнь родителю. Мы заполняли эти паузы ненужными уточняющими вопросами, отбрасывая даже попытки прочесть опасения в глазах друг друга, но теперь, когда время прощания настало, последняя пауза непростительно долгая.       Мой путь с двумя пересадками был долгим, но наиболее дискомфортным оказалась финальная его часть. Спунс слишком мал для того, чтобы туда летали самолеты, так что Шарлин пришлось забирать меня из Порт-Анжелеса на машине, в которой мы провели целый час. Она очень обрадовалась тому, что мы будем жить вместе, хоть и в ее глазах читалась неуверенность в собственной компетентности родителя семнадцатилетнего сына. Мы немного обсудили мой перелет, затем Шарлин дала знать, что записала меня в школу и уже подыскивает мне машину. После этого повисло неловкое молчание, которое мы оба пытались нарушить, но так и не сумели придумать, о чем могли бы поговорить еще. В этом и была наша главная проблема — если внешностью я походил на своего отца, то характер мне достался от Шарлин, и немногословность была одной из самых ярких его проявлений. Кроме того, как и Ренат, мать знала, что Спунс я терпеть не могу, так что вопрос о природе причины моей жертвенности повис в воздухе.       Шарлин работала в полиции, так что забрала меня из Порт-Анжелеса на патрульной машине, что не доставляло мне никакого удовольствия. Внимание я любил почти так же, как и разговаривать. А еще мне бы не хотелось, чтобы меня перепутали с каким-нибудь уголовником.       — А что за машина?       — Помнишь Билли Уайт из Ла-Пуш? Мы ходили за грибами с ней когда-то. Она теперь в инвалидном кресле, так что за руль не сядет.       Я задумался. Интуиция, которая обычно сбоила, сейчас очень громко и ясно сигнализировала мне о том, что есть в этой сделке какой-то подвох.       — Не волнуйся, она относительно новая. Ну, то есть… — Шарлин вздохнула, — ее взяли с рук с хорошим пробегом, но хорошенько отремонтировали, прежде чем продать мне.       — Я не механик, так что если с ней…       — Она девяносто четвертого года, — перебила Шарлин, — почти твоя ровесница, так что на ходу точно разваливаться не начнет.       — Смотри мне. Сколько она стоила?       — Неважно, это подарок.       — Спасибо, — вероятно, моя благодарность прозвучала как-то уж слишком бесцветно, но прелесть моей матери была в том, что своей неспособностью к ярким проявлениям эмоциональных реакций я пошел именно в нее, поэтому подобный ответ она приняла с охотой.       Но, как оказалось позже, сдался я слишком рано. Впрочем, об этом потом.       Самым неловким моментом я бы мог назвать тот, что был связан с моим багажом. Вероятно, одичав в одиночестве за столько лет, Шарлин привыкла к тому, что все делает сама, поэтому все время норовила помочь мне с вещами. На парковке во время нашей встречи это заставило меня испытывать стыд и чувство собственной никчемности, ведь я не брал с собой слишком много и планировал дополнять свой гардероб уже здесь, исходя из погоды. Когда же мы подъехали к дому, я об этом почти забыл — тем самым обрекая себя на новый приступ неловких попыток обогнать Шарлин, чтобы достать свой чемодан и сумку из багажника раньше, и неизбежный проигрыш. Мне хотелось думать, что никто из соседей не стал свидетелем этой сцены, ведь меньше всего я жаждал прослыть на новом месте слабым и медлительным юношей, неспособным справиться с собственным переездом. Я воровато огляделся — казалось, что если не люди за мной следят, то призраки замерзших в этой глуши душ и, несмотря на их нематериальность, перед ними было стыдно не меньше.       За этой проблемой я не сразу заметил у дома другую — трехдверный фиалковый хатчбэк «Форд», который теперь, вероятно, принадлежал мне. Учитывая то, как неохотно Шарлин про него рассказывала, стараясь не вдаваться в детали, этого стоило ожидать — откровенно «женская» машина, еще и нежного фиалкового цвета, за которую во всех подростковых фильмах и сериалах в школе любой парень может получить на орехи. К счастью, я был не особо прихотлив — цвет у нее был приятный, да и к подаркам я привык относиться с особым трепетом, даже если те могли бы вызвать неоднозначную реакцию.       — Мне нравится! Спасибо, мам. — Я подошел к Форду и провел ладонью по прохладному капоту, будто знакомясь.       — Рада, что угодила, — Шарлин смущенно улыбнулась, открывая дверь и вновь хватаясь за мою сумку.       Внутри ничего не изменилось с тех пор, как я бывал тут в последний раз. Небольшая прихожая и гостиная, совмещенная с кухней, выглядела немного необжитой — я предположил, что причиной тому была напряженная работа Шарлин и полное неумение готовить. Прямо около входной двери размещалась лестница, ведущая на второй этаж, к двум спальням и одной ванной. Одной ванной на весь этот дом, которую теперь мне придется делить с матерью. Непроизвольно я поблагодарил судьбу за то, что она не была одержима своей внешностью, так что не придется бежать на задний двор по малой и, что еще хуже, по большой нужде в тот момент, когда Шарлин бы завивала волосы.       — Здесь мило.       — Я уже приготовила тебе комнату. Постелила новое белье и освободила две полки в душе.       Мы перенесли мои вещи, и Шарлин без дополнительных неловких комментариев предоставила меня самому себе, давая возможность молча расположиться и наконец побыть одному. Ничего не зная о подростках, родители часто старались лишний раз их не тревожить и не заходить к ним без стука, зная о том, какими активными они могут быть в период своего полового созревания.       Я хорошо помнил эту комнату, ведь именно в ней оставался каждое лето, когда гостил у матери. Здесь почти ничего не изменилось, за исключением письменного стола и компьютера с модемом — вероятно, это тоже был подарок, чтобы не срывать свое неудовлетворение на и без того занятой матери. Кровать, в детстве казавшаяся огромной, теперь выглядела довольно компактно, однако, в силу размеров комнаты и всего дома, занимала внушительную часть пространства.       За окном все еще было пасмурно — так же, как и в то время, когда самолет опустился в Сиэтле несколько часов назад. С тем, что солнце увижу не скоро, я смирился еще во время полета, но это вовсе не значит, что я не буду скучать. Чемодан и сумка стояли у окна, нетронутые — внезапно я ощутил, что у меня не осталось никаких сил ими заниматься, потому что размышления о той ловушке, в которую я себя загнал, выжали меня до остатка. Сев на край кровати, я хотел воспользоваться моментом долгожданного одиночества и дать волю чувствам, но глупая внутренняя установка о том, что это противоречит бытию настоящего мужчины, не позволяла сделать ничего больше, нежели глубокий обреченный вздох. А дальше я занял свою голову мыслями о предстоящем дне в новой школе.       Вероятно, новенький в этом городишке — целое событие, о котором будут говорить до конца учебного года. Едва ли те, с кем мне предстоит учиться, помнят Элайджу Свона — единственного сына шерифа Шарлин Свон, которая предпочла карьеру семье и отпустила мужа-бунтаря с маленьким ребенком в другой штат навсегда. Наверное, друзей у нее тут немного, ведь подобный образ никогда не находит отклика в сердцах высокоморальной «соседской» общины. Обо мне все равно будут говорить — просто потому, что каждый здесь знает друг о друге всю биографию, сколь скучной или, наоборот, насыщенной она не была. Скорее всего, не без жалости. Готов поспорить, что не оправдаю ожиданий большинства, разочаровав даже нетипичной для Аризоны внешностью. Вопреки стереотипному образу парня-южанина, у меня была бледная кожа и каштанового цвета волосы — в этот город я вписывался куда более органично, нежели в Финикс, но в понимание адекватного нежелания загорать — едва ли.       Меня это совершенно не беспокоило, однако я не мог перестать думать об этом, даже когда мелкая стрелка часов перешагнула за двенадцать, накручивая себя все сильнее новыми вопросами. За окном шумела листва и моросил дождь, который должен был убаюкивать, но на деле только мешал. Я постоянно ворочался, один сон сменялся другим, ветер продолжал завывать, а дождь только усиливался, так и намекая мне на то, что я мог бы в нем спрятать, если бы не пытался казаться «настоящим мужчиной». Утром я ощутил себя не отдохнувшим, но вымотанным, нехотя признавая, что, если бы все же дал волю эмоциям и позволил себе поплакать над своей горькой судьбой, это утомило бы меня сильнее, и никакой дождь и ветер не помешали бы мне хотя бы немного выспаться.       Рассветный туман оказался гуще молочной жижи с хлопьями, которую нам с Шарлин пришлось есть за неимением лучшего. Мне казалось, что как только я открою дверь, серая пелена рухнет на меня и сдавит как тряпичную игрушку, но за мойкой посуды я старался сосредоточиться на перечне принадлежностей для школы, чтобы отвлечься от тянущей тревоги. Шарлин ушла первая, пожелав мне удачи. Я дождался, когда ее машина исчезнет в тумане и побрел к своему Форду, моля небеса о том, чтобы погода хоть немного прояснилась, и я не спутал дорогу.       На удивление, она не заняла много времени. Я понадеялся, что не сделал в процессе лишнего крюка, но заранее себе его простил, если все же оплошал. Времени у меня было еще много — надо было утрясти расписание прежде, чем начнутся уроки и лишние знакомства с расспросами о прошлой школе. Парковка оказалась почти пустой, так что я на какое-то время ощущал себя относительно спокойно, найдя наконец в себе вдохновение рассмотреть окрестности. Туман понемногу рассеивался, обнажая изумрудную листву окружающего меня со всех сторон леса. С высоты птичьего полета парковка скорее всего походила на какую-то плешь посреди густых зарослей, но я был благодарен факту ее существования — посреди всей этой зелени она не даст мне потеряться и забыть, что существуют и другие цвета в природе.       Когда на парковке стали появляться другие машины, я позволил себе наконец выбраться из своей крепости. Форд очень быстро пришелся мне по душе — чистый салон, кожаные сидения, исправно работающее радио. На удивление, в нем было так же уютно, как и в отцовской машине в Финиксе, на которой я катался почти всю свою жизнь — сначала на заднем сидении, а затем и за рулем.       Я открыл дверь и нехотя выбрался под мелкую морось. Корпус с названием «Администрация» находился прямо напротив моего парковочного места на сегодня, в каких-то пятнадцати метрах. Чуть погодя я обнаружил и другие корпуса, и это знание заставило меня поежиться и пожалеть о том, что, собираясь, я не купил себе дождевик, чтобы передвигаться в нем между классами.       — Элайджа Свон, — представился я молодому парню за стойкой администратора после его приветствия, — сегодня мой первый учебный день.       — Конечно, — администратор склонил голову, активно шурша бумажками, — добро пожаловать! — его пальцы забегали по старенькой клавиатуре, а улыбка медленно угасала на бледном лице; зашумел принтер, и парень потянулся к нему, не глядя, сжал в пальцах два листа и протянул мне. — Ваше расписание и карта.       — Благодарю, — я взял их со стола, неосознанно греясь о еще теплые от чернил листки.       Остаток времени до начала урока я провел в машине, изучая местные локации. В прошлой школе меня частенько упрекали — не всерьез — в том, что я из-за своего топографического кретинизма порой могу заблудиться в трех домах, так что на изучение местности необходимо было потратить некоторое количество сил и нервов. Не хотелось лишний раз подходить и спрашивать у кого-то, как пройти в нужный кабинет, тем самым выдавая себя как новенького и, что еще хуже, как полного идиота. Совершенно очевидно, что обо мне будут говорить, но сейчас хотелось оттянуть этот момент настолько, насколько это возможно.       Однако нужный класс я нашел на удивление быстро. Зайдя внутрь, я в очередной раз поразился тому, насколько в Спунсе было все маленькое, уже потом убеждая себя, что строить большие помещения для нескольких сотен школьников попросту бессмысленно. Правда, это не защищало местных жителей от моего неосознанного пренебрежения к провинции, которую я просто не мог воспринимать всерьез.       Первый урок прошел довольно скучно. Большинство книг, которые нужно было прочесть в течение этого семестра, я осилил еще прошлым летом, прочитав их краткое содержание, так что я со спокойной душой для себя решил выделить это время в классе на дополнительный час рефлексии — особенно заманчивой эта мысль казалась в сопровождении меланхоличного дождя за широкими окнами, который, вероятно, не прекращается никогда.       Из размышлений меня выдернула девушка азиатской внешности, которая, вероятно, успела представиться прежде, нежели я обратил на нее внимание. Тот факт, что в таком провинциальном городке она проявила инициативу и подошла познакомиться первая, меня немного смутил. Когда же она вызвалась еще и проводить меня на следующий урок, я на некоторое время потерял дар речи, а затем согласился только по той причине, что нам по дороге.       Почти такая же история повторилась и на политологии, затем — на тригонометрии. На испанском я нашел в себе смелость подсесть к невысокому парню, которого звали Джек, прежде, чем ко мне вновь подошла бы какая-нибудь девчонка. С ним же я отправился и на ланч, выслушивая краткую справку о каждой, с кем сегодня познакомился. Когда Джек перешел к монологу о некой Мике, я и увидел их.       Пятерка весьма странных людей — я просто не мог про себя назвать ни одного из них школьниками — сидела в дальнем углу кафетерия у большого панорамного окна. Они практически не двигались, не ели и не разговаривали, лишь время от времени шевелились, давая понять окружающим, что живые. Я подумал о том, что в каждой школе есть такие компании, которые держатся обособленно от остальных в силу каких-то особенностей, но никогда не видел воочию настолько разительного контраста между пока что незнакомыми мне однокурсниками и теми, с кем успел познакомиться и сидел за одним столом.       Поначалу мне было немного неловко вот так вот пялиться. Затем я заметил, что никто из них даже не пытается смотреть в мою сторону — будто заставляя меня вглядываться все более внимательно, стараясь найти хоть что-то за этой напускной загадочностью. Это даже немного обидело меня — в конце концов, сегодня все должны обращать внимание на меня! Тем не менее, даже после этой мысли никто не обернулся в мою сторону. Я счел это шансом рассмотреть их поближе.       Девушка, которая первая заинтересовала меня среди них, сидела ко мне ближе всего. Обладательница широких плеч и довольно массивного подбородка, она напоминала культуристку, перепутавшую спортзал со средней школой. Темные волосы едва прикрывали уши, а одежда представляла из себя нечто похожее на военную форму, но сшитая на светский манер. В ее массивной ладони покоилась тонкая женственная рука, принадлежащая, однако, парню — во всяком случае, к такому выводу я пришел после долгих размышлений и полной потери каких-либо гендерных ориентиров. Если бы сидящий рядом с культуристкой парень оказался и не парнем вовсе, это бы не сильно меня удивило, ибо эта культуристка выглядела как стереотипная мужеподобная лесбиянка. Видимо, любовь все-таки существует.       Парень, держащий ладонь в ее руке, выглядел так, будто позировал для глянцевого журнала. Каждый его редкий жест был как по просьбе фотографа, скрывающегося в кафетерии в толпе учащихся, волнистые локоны, ниспадающие к плечам, делая его лицо более утонченным и женственным, уложены даже более профессионально, чем прическа Пиппы на свадьбе с моим отцом. Оба выглядели бы образцовой парой в плане гендерного равновесия, за исключением того факта, что для шаблонности им бы стоило поменяться телами. Откровением для меня стало то, что, кажется, никто из них не испытывал никакого дискомфорта, а единственным человеком, кому казалось это неправильным, был только я.       Около них сидела еще одна пара — друг на против друга, но протянув друг к другу руки через весь овальный стол между полными еды подносами. Девушка с завивающимися медовыми волосами, о которой больше добавить мне было решительно нечего, ввиду ее нормальности на фоне остальных, сидящих с ней рядом, и парень, выглядевший решительно моложе всех остальных, то ли в силу собственной миниатюрности, то ли потому, что за прошедшие несколько минут моих наблюдений сделал больше всего движений. Бардак на голове, торчащие в разные стороны пряди, были подобны хаотичности его жестов, когда он принялся рассказывать какую-то историю всем остальным.       Дальше всех от меня сидела она. Несмотря на то, что всех их объединяло что-то общее — бледная кожа, аристократичность поз, невероятная притягательность, если сравнивать с другими учащимися, вероятно, обусловленная тем, что ни у кого из них не было подростковых проблем с кожей. Тем не менее, девушка, что привлекла мое внимание больше остальных, выделялась среди пятерки особенной отрешенностью, — так, будто существовала в каком-то другом мире, не слушая своих соседей по столу и едва понимая, где находится. Даже когда все рассмеялись — как по команде режиссера, когда миниатюрный парень закончил свой рассказ, — она лишь мягко улыбнулась, позволяя себе даже не делать вид, что разговор, по всей видимости, не представлял для нее интереса. Бронзовая прядь густых объемных волос упала на ее лицо, сигнализируя о том, что дверь кафетерия вновь открыта — и это значило, что студенты стали медленно расходиться по классам. В ту же секунду она едва заметно дернулась, а взгляд, отрешенно блуждающий по помещению, с ювелирной точностью остановился на мне. Холодок, пробежавший по спине, заставил меня создать видимость заинтересованности в поглощении пищи с собственного подноса, но, изображая бурную деятельность, я не мог отделаться от мысли, что за мной наблюдают, как за животным в зоопарке.       — Кто там сидит? — я спросил так тихо, что даже Джек, сидящий ко мне ближе всего, едва расслышал, но отчего-то мне казалось, что та, за кем я наблюдал, все слышала.       — Каллены, — ответил он так, будто бы этот ответ должен быть для меня исчерпывающим, но, увидев на моем лице непонимание и немую просьбу уточнить, продолжил: — Дети доктора Карлисы Каллен, лучшего стоматолога западного побережья, которая за каким-то лядом живет здесь. — Он уставился на ту девушку, которую я уже нарек культуристкой. — Это Эмма, ее старшая дочь, тот низкий парень рядом с ней — его брат Алекс. Напротив, те, что со светлыми волосами, — Росс и Джасмин Хейл, а рядом — Эдит, сестра Эммы и Алекса.       Эдит, которая привлекла мое внимание больше остальных, кажется, больше не смотрела в нашу сторону, лениво сминая круассан в руках и о чем-то разговаривая с Алексом. Затем оба встали, взяли подносы, все еще полные еды, и просто выбросили — так, будто те были пустыми. Внутри меня вновь пробежал холодок, но уже более осязаемый и понятный — моя патологическая экономность внутренне лаяла каждый раз, когда Ренат выбрасывал еду, которую можно было бы доесть, но сейчас это казалось чем-то мизерным, по сравнению с необъяснимым расточительством Калленов. Кажется, смятый, но не съеденный круассан был единственным, к чему прикоснулась в кафетерии вся эта семейка, и мой желудок, несмотря на сытость, низко запротестовал.       — Странные, да? Они всегда вместе, — в голосе Джека должно бы звучать осуждение, но тот слишком плохо за ним маскировал собственную зависть. — В смысле, они живут парочками вместе, в одном доме. В такие моменты тоже хочу быть усыновленным.       — Усыновленным?       — Они все — ее приемные дети, не родные, — объяснил Джек. — Карлисе Каллен нет еще тридцати, она им скорее в сестры годится, нежели в матери, но они с мужем вроде как любят детей, хоть и странно, что до сих пор не взяли кого-нибудь нового. Если бы только еще толк от них какой-то был.       — В каком смысле?       Джек рассмеялся.       — Да в команду бы их к нам. Третий сезон подряд пасем задних, а ведь могли бы… — учитывая то, что спортом я не интересовался, но никогда этого не признавал, моя заинтересованность в теме была такая же мнимая, как ланч семейства Калленов.       Когда Джек закончил свою тираду, я изобразил возмущение, выглядевшее не слишком правдоподобно, но оказавшееся достаточно убедительным для него. С опозданием я подумал о том, что сейчас он предложит вступить в команду и мне, на что стал судорожно перебирать возможные причины отказа, но этого не случилось. Я решил воспользоваться моментом, чтобы Джек не начал заполнять эту паузу еще чем-то стереотипно подростковым, и продолжил расспросы о Калленах.       — Давно они в Спунсе? — я вспомнил, что в те последние разы, когда я навещал мать, ни о каких Калленах никто не говорил.       — Переехали два года назад, до этого жили где-то на Аляске, правда, ума не приложу, что там делать.       Я вновь глянул на Эдит, которая успела вернуться обратно за стол. В ее медово-карих глазах читалась бесконечная скука и заблаговременное разочарование в жизни, которую ей только еще предстоит познать.       — Не трать на нее свое время, каждый из нас пробовал подкатывать, но она, наверное, лесбиянка, — вместо привычного для Джека осуждения теперь за его деланным безразличием, кажется, скрывался подростковый интерес. Наверное, это была именно та ситуация, когда любой парень, пытающийся круглосуточно доказывать свою мужественность, нет-нет, да пожалел о том, что не девушка — настолько Эдит казалась прекрасной.       Снова как по знаку режиссера в тот момент, когда Джек закончил, все пятеро одновременно встали из-за стола и направились к выходу. Невероятная грация, присущая, даже мужеподобной Эмме, завораживала и пугала одновременно. Мне было немного неловко за то, что я искренне заинтересовался настолько нетипичными для провинции людьми, но я готов был объяснить это тем, что в Финиксе взгляды более либеральные.       Между тем, никто из Калленов даже не обернулся, вызывая у меня новый приступ детской обиды на то, что те не удостоили вниманием новенького. Хотелось обидеться, да так, чтобы даже думать себе не позволять о них, но мое любопытство не позволило так просто сдаться. Какая-то часть меня уже обдумывала план по соблазнению Эдит, хотя спроси меня об этом даже мой отец, которому, в силу того, что он живет в другом штате, по барабану, я бы ни за что не признался в том, что на каких-то несколько секунд представил нашу свадьбу. Наверняка похожая реакция здесь была у каждого, кто засматривался на эту девушку, но кто же об этом скажет. Мысли о свадьбах — удел девушек, почему-то считающих этот день главным в их жизни. Мои родители бы поспорили с этим, если не по причине своего неудачного брака, то хотя бы потому, что воспитывают почти взрослого сына и ждут, что тот, рано или поздно, сделает кому-нибудь предложение, и им придется оплачивать девичьи прихоти невесты вместо покупки чего-нибудь более практичного.       Следующим уроком должна была стать биология. Анжело, немногословный парень в очках, который редактировал местную школьную газету, прошелся со мной до класса, немного рассказав статье, над которой сейчас работает. Из всех тех, с кем я познакомился за сегодня, он показался мне наиболее приятным, так как не любил сплетни и спорт. Однако сосед на сегодняшнюю лабораторную у него уже имелся, так что я вновь остался один.       Ища взглядом свободное место, я наткнулся лишь на одно. Эдит Каллен сидела за первой партой у окна, рядом с ее стулом стоял еще один, единственный пустой в этом классе. По всем законам жанра, ощущая на себе чужой взгляд, она подняла на меня глаза. Внутри меня все сжалось, откуда-то взялся необъяснимый страх, из-за которого я даже успел споткнуться по дороге к свободному месту. В ее взгляде было что-то хищное — казалось, будто Эдит набросится на меня, если я подойду ближе, но она не двигалась до тех самых пор, пока я не сел с ней за одну парту. Она заметно отодвинулась, даже не беспокоясь о том, насколько недружелюбным и надменным жестом это показалось. Я успел мысленно обозвать себя всеми синонимами слова «урод», ведь, прекрасно зная о том, что не обладаю выдающейся внешностью, впервые вызываю настолько подчеркнутое отвращение. Наверное, отсюда у парней берется столько злобы к лесбиянкам, которые унижают их своей незаинтересованностью.       Может, все из-за того, что сегодня была физкультура? Душевые работали исправно, перемены хватило на то, чтобы хорошенько помыться после неудачного волейбола, на котором я получил по голове от надоедливой и болтливой Мики, но, видя такое отвращение, начинаешь сомневаться даже в этом.       Весь урок я создавал видимость работы, записывая лекцию, которую уже слушал в Финиксе. В те моменты, когда преподаватель переставал диктовать, я украдкой рассматривал свою соседку по парте, которая оставила между нами почти полтора фута пространства и еще около пяти дюймов собственного стула, каким-то невероятным образом удерживаясь на нем. Ее пальцы сжимались и разжимались, лекцию она даже не пыталась записывать. Ерзая время от времени, она невольно напомнила мне сцену из какого-то фильма, с наркоманом, страдающим от ломки. Неужели она была под кайфом? За все то время, которое я наблюдал за ней, это показалось мне наиболее рациональным объяснением странного поведения, хотя признавать зависимость девушки, которая мне нравилась, я хотел меньше всего.       Со звонком Эдит сорвалась с места и выскочила из класса прежде, чем преподаватель успел ей что-то сказать. Я огляделся, заранее испытывая испанский стыд за то, как девушка, сидящая со мной, унеслась от меня со скоростью гепарда и грацией лани, но, казалось, что никому это не было интересно. Наверное, к странному поведению этих Калленов здесь уже привыкли.       Всю дорогу к административному корпусу мне хотелось встретить Эдит и выяснить у нее причины столь странного поведения рядом со мной. Когда же я заметил ее около стойки с парнем, выдающим мне расписание, все мое рвение разом улетучилось, сменяясь минутным ступором. Тогда я впервые услышал ее голос — нежный, бархатный, немного низкий, но льющийся из ее уст точно музыка. Я даже не сразу понял темы ее спора с администратором, пока не подошел ближе: Эдит требовала перенести урок биологии на любой другой день, кроме сегодняшнего. Возможно, это немного самонадеянно с моей стороны, но я был твердо уверен, что причиной ее требования был я. Это вызвало у меня еще большее желание выяснить, что же именно провоцировало у Эдит такую ненависть ко мне, ведь мы официально даже не знакомы. Я начал перебирать всех старых знакомых из Финикса, с которыми по каким-то причинам у меня были недомолвки или конфликты, но круг моего общения можно было пересчитать по пальцам одной руки, да и никто из них не имел никакого отношения ни к штату Вашингтон, ни к Аляске.       — Ничего не поделаешь. Простите, что отняла у вас время, — Эдит сдалась сразу же, как только я открыл дверь.       Одарив меня секундным испепеляющим взглядом, она стремительно выпорхнула из кабинета, оставляя меня наедине с администратором. Та спросила, как мой первый учебный день, и мне пришлось солгать о том, какими все оказались радушными. На чужих глазах справляться с собственной эмоциональностью было легко, но стоило мне дойти до машины и закрыться в ней, на глазах выступили слезы — детские и наивные, какие бывают у ребенка, когда с ним отказываются поиграть, но не раскрывают причины. Я с опозданием вытер их большим пальцем, стараясь не думать о том, что кто-то мог это заметить, сделал глубокий вдох и завел мотор.