Искры

      Тема: последний раз.       Предупреждения: слэш, гет, изнасилование, групповуха, условное отношение к «Монохромам».       На широкой, заросшей травой и тонкими деревцами площадке между приземистыми зданиями, расчерченными широкими ржавыми воротами, собралось не меньше десятка Братьев. Когда-то тут был гаражный кооператив. Сейчас - импровизированные казематы «Монолита».       Среди неверных ходили слухи, что монолитовцы пленных не берут. Это было правдой лишь отчасти: большинство в итоге приносили в жертву. Иногда среди них попадались те, кто мог слышать и внимать воле Монолита. У них был шанс стать послушниками, после - младшими, а затем и Старшими Братьями. Таковыми, к примеру, были Карай и Ястреб. Которые здесь сейчас тоже присутствовали.       Братья обступили широкий, сколоченный из старых занозистых досок стол, не обращая внимания на снующих вокруг слепых псов. Время от времени кто-нибудь давал пинка особо обнаглевшей твари, пытающейся подойти ближе. Собаки обижено взвизгивали, но продолжали крутиться поблизости в надежде на подачку.       Дегтярев не задавался вопросом, что он здесь делает. Он был именно там, где должен быть. И сейчас с удовольствием вбивал мягкое податливое тело в неровную серую столешницу. Босые, покрытые синяками и грязными разводами ноги безвольно болтались в воздухе. Девушка не сопротивлялась, но его неимоверно злил ее жалобный скулеж. Злило, что внутри было слишком мокро и не так тесно, как хотелось бы: сегодня он был не первым, и даже не пятым.       Дегтярев поймал ее ногу за щиколотку, поднес ко рту. Не обращая внимания на грязь, прошелся языком по поджавшимся пальцам с остатками розового лака на ногтях. Втянул в рот мизинец. И резко сжал зубы.       «Во славу твою, Монолит!»       Хруст крошечной косточки он услышал даже сквозь пронзительный крик жертвы и одобрительный гул Братьев. Прикрыл глаза, чувствуя, как сократились вокруг члена мягкие стенки.       Воздух загустел, наливаясь грозовой силой, покалывая нервы крошечными вспышками не то боли, не то удовольствия: Монолит услышал.       Девушка, рыдая, вцепилась себе в бедро в бессмысленной попытке унять боль.       Дегтярев сдернул ее со стола, - удерживать на весу легкое тело труда не составило, - кивнул Брату Хрому. Хром подошел вплотную, звякнул ширинкой, нажал жертве на загривок, впечатывая лицом в его разгрузку, и резко поддал снизу бедрами.       Дегтярев поморщился от очередного крика.       Девчонка вцепилась в его плечи и застыла, стараясь не шевелиться, не причинять себе лишней боли. Но Хром не собирался ждать, пока ей полегчает - схватил за волосы, намотал на кулак, оттягивая назад. Вцепился зубами в бледное, покрытое черными синяками плечо и одним мощным рывком вошел на всю длину. Девушка захрипела: сорвала связки, чему Дегтярев молча порадовался.       Он чувствовал сквозь тонкую перегородку движения чужой плоти. Это и заводило, и вызывало отвращение. Они с Хромом быстро нашли общий ритм. Бешено вколачиваясь в застывшее, едва дышащее от боли тело, Дегтярев слышал голоса обступивших их Братьев - похожие на прибой, они накатывали волнами, но слов различить он уже не мог.       Спустя несколько минут Хром зарычал, бездумно потянулся за поцелуем. Дегтярев прикусил его губу до крови, вызвав мучительный стон, и восторженный вой зрителей. И вдруг почувствовал, как в сознание вторгается невыразимо властная воля. Он раскрылся, впуская ее, предвкушая яркий восторг, острое удовольствие и…       …Проснулся. Ощущая головную боль и душное чувство вины. И растекающуюся по животу теплую влагу. Сунул руку под одеяло, потрогал пятно, понюхал пальцы: он умудрился кончить во сне.       - Ни хуя себе вечеринка, - пробормотал под нос.       Повернул голову, встречаясь взглядом с Бродягой.       - Это… - он лежал рядом, смотрел затравлено и не знал, что сказать.       - Это было давно, - вздохнул Дегтярев. - И ты за себя не отвечал. Я не буду спрашивать, что случилось с девушкой.       - Прости, - Бродяга не знал, куда деться от внезапно проснувшейся совести. Уткнулся лицом в подушку.       - Эй, - Дегтярев привычно взъерошил его волосы. - Не впадай в рефлексию. Я знал, с кем связываюсь.       - Да неужели?! - внезапно озлился тот, в сердцах выругался в подушку. - Как что-то может быть в порядке?! Я же убийца! Насильник!       - Ну, допустим, я тоже убийца, - с наигранной невозмутимостью заметил Дегтярев.       - Это как? - растерялся Бродяга. - Ты же…       - Да-да, аж целый опричник, помню. Но с точки зрения уголовного кодекса - натуральный маньяк. Ибо за прошедший год упокоил кучу народу без суда и следствия. По идее, меня даже за убийство контролера можно судить. Он вполне себе антропоморфен, а то, что не человек - еще доказать нужно, - он махнул рукой, - А если и докажешь - есть же статья о жестоком обращении с животными. Расслабься, - Дегтярев хлопнул Бродягу по плечу. - Не мы такие, жизнь такая.       - Спорное утверждение, - проворчал тот, но затих.       Дегтярев не ответил, только вздохнул и ушел на кухню - за аспирином.       В последнее время он критически не высыпался. И то, что его постель вроде как не совсем холостяцкая, было совершенно не при чем. Как и скромное количество спиртного, что они выпил накануне - в лучшем случае, оно сделало бы сон лишь крепче.       Кошмары - вот в чем причина. Гребаные кошмарные сновидения, заползающие в голову через уродливые шрамы на запястьях. Через странную, почти сверхъестественную связь с Бродягой, становящуюся, кажется, с каждым днем все сильнее. Иногда - как, например, сегодня - ему даже удавалось ухватить обрывки тех гадостей, что не давали покоя бывшему монолитовцу - они вползали в сознание, смешивались со снами и оставляли после себя невыразимо мерзотные ощущения.       Дегтярев, конечно, храбрился. Но чужие сны - или воспоминания? - выматывали, заставляли сомневаться в собственном здравомыслии, подтачивали восприятие реальности. Он уже с трудом справлялся с не своим чувством вины.       А каково было Бродяге?       Неудивительно, что он в последнее время сам не свой.       Вот и у Дегтярева день не задался: он был рассеян, все делал невпопад, теряя нить смысла даже в привычных операциях, вроде перезарядки винтовки.       А у старой, уже не работающей «антенны» Монолита, в магазине «Книги» умудрился попасть под влияние контролера, и если бы не Морж с командой, бродить бы ему тупоумным зомби.       Морж, хоть и признавал за майором командирские полномочия, а все ж отослал его домой, от греха подальше.       Дом - это хорошо. Редкий сталкер мог похвастать тем, что у него есть дом. То есть, само понятие оставалось, но неизменно связывалось с чем-то по ту сторону Периметра, оставшимся на Большой Земле. А здесь, в Зоне...       Бродяга ждал его.       - Папа на хозяйстве, - виновато улыбался он, всякий раз встречая Дегтярева. При этом у него либо омлет обугливался, распространяя резкую угловатую вонь горелой органики, либо макароны склеивались в пластилиновую массу трупно-серого цвета.       Бродяга в последнее время сидел дома. Всякий Выброс изматывал его все сильнее, и с каждым разом последствия становились все хуже. Он уже с трудом выходил под открытое небо.       Дегтярев поначалу пытался перебороть это силой. Потом - мягкими уговорами. Но тот превратился в записного агорафоба - причем настолько стремительно, что майор и не заметил. Однажды утром, после Выброса Бродяга просто вышел на дощатое крыльцо, спустя десять секунд упал на карачки, а через пятнадцать - его стошнило и завтраком, и вчерашним ужином. Он заполз в дом, и с тех пор старался не выходить даже за водой.       Стало ясно, что в Зону он вернется еще очень не скоро.       - Я баню растопил, - будто извиняясь, сказал Бродяга, завидев на пороге мрачного, помятого Дегтярева.       - Хорошо, - майор попытался улыбнуться, но улыбка вышла резиновая.       - А вот с ужином - косяк, - пробормотал он себе под нос. - Ты сегодня рановато...       Дегтярев поморщился. Неужели ему обязательно быть таким...       Впрочем, он тут же вспомнил собственные студенческие годы, общагу - и как суетился, выготавливая ужин на троих. Нет, это не жеманность - просто искреннее желание хоть как-то помочь, по мере сил поучаствовать в общем деле. На фронтах Второй Мировой повара и истопники тоже порой становились героями.       - Забей, - мягко улыбнулся он, и Бродяга заметно расслабился.       В жарко натопленной бревенчатой бане стоял мокрый, злой крапивный дух. Бродяга окатил лавку ковшиком холодной воды - та на глазах испарялась, высыхала. Уселся в убегающую паром лужицу: обжигаться о перегретую древесину ему явно не улыбалось.       Дегтярев устроился рядом. Жар сосновых досок тут же впился в кожу, и поначалу захотелось вскочить. Но это был хороший жар, добротный. Скамейка до волдырей не укусит. Он вдохнул и выдохнул, медленно, осторожно выпуская мелкую, но назойливую боль.       Какое-то время оба сидели и сквозь зубы тянули горячий воздух. Как если курили чересчур крепкие... пожалуй, сигары, а не сигареты или трубку.       А Бродяга вдруг спросил:       - Ты счастлив?       Дурацкий вопрос. Дурнее не придумаешь. Прямая провокация. Скажешь, что счастлив - соврешь. Скажешь нет - обидишь. И то, и другое - пенальти.       Майора вдруг захлестнуло чужим страхом - тягучим, настоявшимся, похожим на тяжелый запах лежалого грязного белья - Бродяга боялся. Нет, не самого Дегтярева - его недовольства, гнева, злобы. Ему очень хотелось, чтобы тот был рядом - и был при этом счастлив.       «Какое ты имеешь право быть несчастным?!» - врезалась куда-то между глаз, чуть выше переносицы чужая невысказанная мысль.       - Я рад, что ты со мной, - улыбнулся Дегтярев. И мысль, уловленная походя, каким-то странным, мутировавшим под влиянием Выбросов кусочком мозга, забилась вдруг плененной птицей.       «Какое ты имеешь право быть несчастным?!»       - Но ты счастлив? - упрямо повторил Бродяга.       Он пересел ближе к полу, где было прохладнее, оседлав кургузую табуретку, сколоченную из ребристых планок - от них на заднице неизменно оставались полосы, а если долго просидеть, то и кровоподтеки радужного в синеву цвета.       - Никто не счастлив. Счастье - мгновение, - сказал Дегтярев сидящему перед ним, словно наказанному Бродяге.       - Лао Цзы, - хмыкнул тот. - Сам-то веришь?       - Верю. И знаешь, если бы мне дали выбирать, с кем разделить жизнь... - майор примолк, задумавшись. Он знал, что скажет дальше, и не сомневался ни в едином слове, но пытался представить, чем отзовутся его слова в чужой душе.       - Ну - и?! - Бродяга, хоть и выглядел несчастным щенком, а все же требовал, и от этого требования было никак не сбежать.       - Всё счастье, все несчастья… Как говорится - и в горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии...       - Сукин кот.       - Я серьезно. Я не представляю никого, с кем мог бы разделить свою жизнь... Кроме тебя, - Дегтярев сказал это искренне, он сам в это верил. Бродяга для него и впрямь был ближе, чем кто-либо еще из семи с хреном миллиардов землян: - Но не жди от меня постоянного счастья. Я его не выдержу. И ты тоже.       - Не буду, - ответил тот сдавленно.       Дегтярев чувствовал, точно это происходило в его душе, в его голове, в сердце… чувствовал, как свое...       ...Бродягино сожаление. Его печаль. Его страх - разочаровать, надоесть, стать ненужным. Желание принести хоть маленький клочок чего-нибудь светлого, доброго - а он, как назло, не придумывался.       - Идеалист. Перфекционист, - проворчал майор. - Если что, это ругательства.       Бродяга улыбнулся через силу.       Дегтярев почти силком усадил его на скамейку, а сам спустился на ребристую «пыточную» табуретку.       - Грейся, дубина, - буркнул, впрочем, без всякого негатива.       Он ощущал некую беспомощность Бродяги, и в то же время прямо по перегретому воздуху катились упругие волны желания - не просто физиологического удовлетворения, а близости вне обычных человеческих категорий. Это была жажда сделаться вдруг полным, соединившись со своей потерянной частью, причудами эволюции выброшенной вовне, в другого человека.       И Дегтярев поневоле ощутил то же самое. Впрочем, «поневоле» - не то слово. Он и сам хотел этого, но не мог ухватить, не мог ощутить так остро. Внезапно кольнула совесть: Бродяга в самом деле нуждался в нем. А Дегтярев... да, он никого не любил так, как этого снайпера со сваренными вкрутую мозгами, но не достаточно сильно, не так, не по-собачьи, до самозабвения: ему не хватало безрассудства, открытости, бесшабашной искренности. Он жаждал резонов, разумных доводов, а их не было. И в этом Бродяга был гораздо счастливее: он умел любить без остатка, без оглядки, не задаваясь ненужными вопросами.       Дегтярев решил за обоих. В конце концов, в одном переполненном радостью водоеме можно искупаться вдвоем.       Он тронул уже набухающую кровью плоть, беспечно подставленную Бродягой. Пробежал пальцами по твердеющему стволу. Той тонкой, миллиметровой гранью, где бесчувственный ноготь превращается в излишне чувствительный палец, огладил блестящую влагой вершину, кажется, живущую отдельной жизнью, и отдельно от Бродяги влюбленную в него: она отозвалась слезно-прозрачно, запульсировала, даже потянулась навстречу, точно желала поцелуя.       В голове остро кольнуло чужой - стыдом? Виной? Чем-то вроде «я не имею права» - и рефлекторным отторжением, похожим на паническое бегство.       Бродяга подался назад, приподнял колени, будто желая защититься.       - Все нормально, - прошептал Дегтярев и самым кончиком языка подхватил липкую каплю. Словно со стороны он увидел, как тянется стеклянная паутинка от головки к его губам.       Бродяга хотел прекратить - майор чувствовал это настойчивое желание - и в то же время ему нравилось. Тело его не умело врать: оно отзывалось электрическим трепетом, судорожным всхлипом, железным хватом пальцев, не видящих разницы между живой плотью и сосновой доской.       Его отклик - вышибающая разум волна удовольствия ударила по сознанию - до темноты в глазах. Дегтярев чувствовал частую дробь пульса на языке, на губах, а собственное сердце, переместившись куда-то в район шеи, подхватило этот ритм и колотилось, колотилось, набирая обороты...       Сколько это продолжалось, он не знал, да и не хотел знать. Субъективно - вечность. Объективно - минут пять: в печке успело прогореть тонкое полешко. На одном резком, как удар, вдохе Бродяга замер. Ноги его, руки, все тело прострелило невидимой искрой, стиснув мышцы до консистенции стали. Дегтярев обхватил губами самую головку - тугая плотная струя ударила в горло, и ему стоило определенных трудов не закашляться, проглотить. Еще удар - еще глоток.       - Не... надо... - простонал Бродяга. Его ощутимо трясло, и каждое движение языка, губ майора отдавалось в теле гальванической судорогой.       Тяжелое дыхание, неглубокое и частое, как у запыхавшегося пса... Горячий воздух обжигает горло, язык, застревает на полпути к легким...       - Это было слишком, - придя в себя, сказал Бродяга. - Надо в предбанник, а то меня кондрашка хватит.       В предбаннике было свежо, чувствовался легкий сквознячок, после жара парилки - сущая благодать. Дегтярев блаженно растянулся на лавке, застеленной старым, но чистым и аккуратно заштопанным байковым одеялом.       Почему-то смотреть на Бродягу не хотелось. Он и так знал, что увидит: виноватый взгляд, смущение, растерянность. Он закрыл глаза, но и сквозь веки ощущал, как тот занимается самобичеванием.       Неожиданно живота, почти под самым солнечным сплетением, коснулись пальцы. Осторожно, несмело, будто за что-то извиняясь. Дегтярев вздрогнул, чисто рефлекторно. Зажмурился.       Бродяга продолжил очерчивать упругий точеный пресс. Сначала медленно, едва касаясь, но с каждой секундой все смелее. И все ниже.       Майор лежал, не открывая глаз. Старался не шевелиться, хотя было сложно. Это была своего рода игра, проверка на смелость - сможет ли Бродяга побороть свой страх? - и, затеяв ее, Дегтярев вдруг ощутил себя скотиной. Самую малость, уколом - но все же.       - Это не обязательно, - сказал он, когда пальцы Бродяги ухватили его за бедра, раздвигая ноги.       - Обязательно, - ответил тот и тронул напряженную плоть.       Дегтярев поневоле всхлипнул.       - Вот видишь, - мягко сказал Бродяга, и даже с закрытыми глазами можно было понять, что он улыбается. Словно вдруг получил всеобъемлющее отпущение грехов.       Пальцы его твердо охватили дрожащий под напором крови ствол, губы коснулись головки. Это была нежность, любовь, желание близости - но уже не извинение. Дегтяреву понравилось. Он запустил пальцы в чужие колючие волосы, потянул на себя, чувствуя мягкое, но непреклонное сопротивление. И несказанно обрадовался этому протесту: показалось вдруг, что в нем спрятано выздоровление Бродяги.       То ли дело было во внезапном приливе почти щенячьего восторга, то ли напряжение чересчур долго искало выхода, но Дегтярев кончил быстро и бурно. Весь мир сконцентрировался в одной маленькой области пространства, где-то в районе паха, где ласкали, все ускоряясь, губы и чуткие, как у сапера или, может, хирурга, пальцы. Там, в этом уголке мироздания назрел локальный Большой Взрыв, в краткий, но острый - удовольствие до боли - миг.       Дегтярева не просто трясло - сотрясало, раскачивало зыбкими волнами наслаждения. Он почти не соображал, что делает - хватался то за Бродягу, то за скамью, комкая промокшее одеяло. Старался сжаться - и вдруг выпрямиться пружинисто. Наверное, так чувствуют себя кошки, когда катаются на спине после спаривания...       Потом они долго разговаривали, казалось - ни о чем. Травили бородатые анекдоты и смеялись над ними, словно слышали впервые. Нахлестались до кумачовой красноты крапивными вениками, не раз выбегали из пышущей жаром парилки, чтобы окунуться в бочку с холодной водой. И снова любили друг друга. На этот раз - без поспешности, бережно - смакуя, точно изысканное вино, каждое движение, каждый порыв, каждый вздох.       Дегтярева время от времени посещала непрошеная мысль - даже не мысль, а ощущение, быстрое и яркое, оставляющее противный след в сознании: ему казалось, что все это - последний ужин смертника. Почему так - он не знал. Интуиция? Или просто заразная паранойя, передавшаяся от Бродяги?       Вышли из бани вместе. Распаренные, довольные. Зашагали к дому, шаркая расшнурованными ботинками по траве, но Дегтярев вдруг вспомнил, что забыл в предбаннике пачку сигарет.       Бродяга остановил его, удержав за локоть.       - Давай здесь покурим, - предложил он, и в глазах его снова стояли мольба и страх на грани паники.       Возможно, он прав был насчет Бродягиной паранойи? Что-то не так... Но что?       - Ладно, - согласился Дегтярев и потянулся к предложенной пачке.       В этот момент его подхватило невидимой рукой, подняло в воздух, протащило над травой и швырнуло лицом на землю, будто мокрую тряпку. И странно запоздало врезался в уши грохот, от которого в голове противно зазвенело, а в перепонки воткнулись даже не иглы, а ржавые иззубренные гвозди боли.       Их баня, чистая, светлая, заботливо подлатанная, с надсадным ревом взметнулась вверх, рассыпаясь крупными обломками бревен, досками и лязгающими, перекрученными листами металлической кровли.       Бродяга лежал поодаль, и Дегтярев поначалу подумал, что его убило взрывом. Ну, или, по крайней мере, тяжело контузило.       - Бродяга! - крикнул он, но не услышал своего голоса. В уши как ваты натолкали.       Тот медленно поднял голову, оглянулся, и Дегтярев лишь по губам смог прочитать, как он сказал:       - Прости...       Они провели ночь в доме. Поужинали, делая вид, что ничего не случилось, и баня взлетает на воздух чуть не каждую неделю. Спать так и не пошли - остались на кухне, старательно скрывая взаимную настороженность.       Дегтярев ни о чем не спрашивал: и так все понятно.       Он смотрел на Бродягу и больше не чувствовал в нем страха и неуверенности - их будто смело взрывом - только его бесконечную нежность, отчаяние и чужую злую досаду. И старался запомнить именно таким - почти как прежде.       Но так больше не могло продолжаться. С них обоих хватит.       Ближе к рассвету, когда Бродягу все-таки вырубило прямо за столом, Дегтярев тихо собрался и ушел в Припять.