Оникс и опал

Хината нервничает и надеется, что её взвинченное состояние не окажется заметным. В последнее время напряжение нарастает, и всё сложнее оставаться внешне спокойной и безразличной. Саске неспешно, но стабильно поправляется и скоро окрепнет достаточно, чтобы стать опасным. А она, вместо того, чтобы думать о том, как не упустить столь важный момент, беспокоится о назойливых вопросах, которые так и не задала. О том, сколько всего не оговорено и сколько она могла бы с ним обсудить. Прошлый разговор с Саске в какой-то степени открыл ей — даже смешно звучит для обладательницы бьякугана — глаза. При всей своей любви она так и не сумела подступиться к Наруто и узнать о нём больше. Но Саске-то знал. Ему, скорее всего, известно, о чём мог думать заклятый друг перед смертью. Учиха вот-вот окажется в тюрьме, времени становится всё меньше, а она так и не отыскала нужный ключик, способный отпереть замок на двери, которую перед ней захлопнули. Дверь вела в чужую душу — место пострашнее глухой темницы. — Я настолько тебя нервирую? — то ли усмехается, то ли неодобрительно фыркает Саске. — С чего ты взял? — Хината вскидывает подбородок чуть надменно — более поспешно, чем намеревалась. — Я даже не будучи сенсором чувствую, как ты вся кипишь внутри, — до раздражения снисходительно поясняет он, — вот-вот пар повалит. Теперь усмехается Хината — выходит довольно фальшиво. — Плохой из тебя сенсор. Может, я и настороже, но абсолютно спокойна. Она ведь и правда со стороны — ну точно статуя, неподвижная и холодная. А неизменный стул — уже как часть монумента. И как только этот прозорливый Учиха смог докопаться до её внутренних бурь, бушующих строго в рамках тщательно составленной и намертво приросшей оболочки? — Такое спокойствие тоже называется бешенством. Хината не выдерживает, восклицает с нескрываемым недовольством: — Тебе очень неймётся поговорить, да? Вся из себя негодующая — будто не она минутами ранее желала начать диалог. Но явно не на такой ноте. Однако стоит ли забывать, что её собеседник — Учиха Саске? С таким покой лишь снится. — Мы часами одни в четырёх стенах. Выбирать как-то не приходится, не находишь? — Резонное замечание. У тебя есть ко мне вопросы? — Для начала хотя бы самый простой. Что со мной намереваются делать, когда я восстановлюсь? — он выжидающе приподнимает бровь, сверкает пронзительным взглядом — будто молнии мечет. Хината убеждена: солгать не даст, распознает моментом. Но ей, к счастью, и скрывать нечего. — Допрашивать будут. О всех твоих грандиозных планах, о членах твоей банды... Саске веселеет на мгновение, и даже гордость, кажется, играет в его голосе. Хината поражается самоуверенности пленника, мнящего себя непобеждённым. — Что, неужели ни одного не поймали? — Ничего об этом не знаю, может, и поймали. Хината радуется даже, что на самом деле не знает, не догадалась спросить об участи команды мятежников, помогавшей Саске во всех его тёмных делах — в частности, в печально известной охоте на Восьмихвостого, которой они раздраконили Райкаге и окончательно утвердили свой статус особо опасных преступников. — Перейдём ко второму вопросу... — он медлит, будто ждёт её согласия. Хината сетует на то, что не подумала сразу обозначить правила, по которым они бы чередовали вопросы. С какой стати она опять в ненавистной роли ответчика? Собирается ли Саске сам хоть что-то рассказать? Он запретил ей упоминать Наруто, но... существуют и обходные пути. Она бесится от одной мысли, что вынуждена подчиняться запрету, но выбора нет. Попробуй чем-то разозли его — и разговорить вообще будет невозможно. А ответит он так, что на и без того растерзанной душе прибавится новых царапин. — Ну? — поторапливает Хината. — Почему стоять надо мной цербером приставили тебя? — Саске откровенно любопытничает, переходя с серьёзного обсуждения собственного будущего на праздный интерес. — То есть, я понимаю, что дело в бьякугане. Но почему из всего клана Хьюга — именно ты? Хината слегка впадает в ступор, понимая, что не хочет отвечать на этот вопрос. Она могла бы сказать что-то банальное и ожидаемое, вроде... Я вызываю доверие у Пятой, я способная куноичи, я дочь главы клана. Но она не глупа. Разум быстро подбрасывает подсказку: Саске совсем не такой ответ ожидает услышать. — Ты правильно поняла, я тебя подловил. Ответ ты мне сказала раньше, ещё до того, как прозвучал вопрос. Я любила его. Значит, в моих интересах — добиться правосудия. Я больше всех заинтересована в том, чтобы ты остался под контролем. Должна. Она должна быть заинтересована в этом, но почему же ей приходится себя убеждать? Хината буравит взглядом свои колени, не замечая тягостного молчания, сужающего стены палаты до панически замкнутого пространства. — Ты меня ненавидишь? Внезапно. И вполне в духе Саске. Если он хочет что-то узнать, то действует решительно и, что самое интересное, не боится отказа. Подсознательно уверен, что способен подавить любого. А она ненавидит? До текущего момента Хината по-настоящему не задумывалась. Затронутая тема ей не близка, если она всё ещё не сознаёт, каково это — презирать. Хотеть вцепиться ногтями в лицо? Сделать больно? Унизить? Растоптать? Она не хочет. Или просто сил не осталось на выматывающие негативные эмоции. Всё, что она желает — получить свои ответы, завершить задание и освободиться. Хината Хьюга не тратит свою жизнь на ненависть. — Я тебя не ненавижу, — сухо отзывается она, подняв наконец глаза и встретившись вновь с его проницательностью — проверяет, распознаёт. — Почему? — Ненависть не помогает. — Ненависть мотивирует. Даёт стимул отомстить тем, кто заслуживает. — Но не воскрешает тех, за кого хочется мстить. — И всё же ненависть придаёт сил, когда их не хватает. — Придаёт сил, чтобы затем забрать вдвое больше. После ненависти остаётся лишь опустошение, Саске. «Будешь спорить с этим?» — хочется добавить ей, но Хината себя останавливает, чётко разграничивая первостепенное с излишним. — А вы с ним и правда похожи, — многозначительно изрекает Саске. — И ты, как и он, до последнего не признаешь, что твои убеждения терпят крах. — Ты не прав. Наши убеждения будут жить и после нас. — Думай так, если тебе от этого легче. — Не говори о том, как мне легко. Каждый несёт своё бремя. Они замолкают, погружаясь каждый в свои размышления. Непреклонные, уверенные в своей правоте. Как два истукана, от которых звонко отскакивают метко брошенные чужие убеждения. И хоть молотом по таким стучи — не погнутся. Наверное, это и есть то единственное, в чём два таких человека, как Хьюга Хината и Учиха Саске, могут быть похожи.

***

Ночью Хината позволяет себе дремать — Саске пока что быстро устаёт и времени на отдых его организму требуется много, так что спит он обычно довольно крепко и в усиленном контроле не нуждается. У Хинаты сон чуткий. Достаточно шороха — и она вновь начеку. Слух не подводит и в этот раз. Натренированное до автоматизма додзюцу пробуждается раньше, чем сама Хьюга. Она не успевает ещё как следует распахнуть веки, а под глазами уже вздувается переплетение вен. Саске стонет от боли, скорчившись на кровати, и уже по тому, как он прижимает руку к единственному оставшемуся глазу, Хината понимает: дело плохо. — Что с тобой? — она порывается осмотреть, но Учиха пытается увернуться от её рук, будто капризный ребёнок. — Дай посмотреть, — уже более жёстко требует Хината, практически насильно отводя его руку. Из глаза сочится кровь, что само по себе — тревожный звоночек. Но от понимания, что стоит за такой реакцией тела, у Хинаты холодеет на сердце. Похоже, бездействию Саске настал конец и первые настоящие трудности вступили в силу. — Ты что, пытался активировать шаринган? Он не отвечает, лишь скрипит зубами от злости, размазывая кровь по лицу. Хината тут же начинает проверку системы каналов чакры и быстро обнаруживает причину недомогания: несколько тенкецу в левой части грудной клетки, прямо под длинной полоской шрама, перестали функционировать. Спровоцировала это, конечно, усиленная циркуляция чакры в связи с активацией энергозатратной техники. — Я не буду говорить о том, как глупо с твоей стороны думать, что я бы ничего не заметила. Но Саске... ты понимаешь, что тебе вырезали селезёнку? А система чакры проходит через все органы, и это не могло не отразиться на её действии? У тебя тенкецу отказали как раз в этом месте. Учиха силится сдержать проявления боли, злится от её нравоучений, чуть ли не рычит, но возражений не находит. — Дай мне что-нибудь... кровь промокнуть, — грубо бросает он. — Сначала я поработаю над точками чакры, — безапелляционным тоном заявляет Хината. — Тогда и кровь остановится. Она настойчиво опускает его спиной на подушку, кладя ладонь на грудь, примеряется, внимательно оглядывая каналы чакры, и ловко применяет мягкий кулак — несколько точных, лёгких ударов по нужным точкам. Саске громко выдыхает, когда нарушенное течение чакры восстанавливается. Хината достаёт из тумбочки упаковку марли, отрезает кусок от рулона и небрежно швыряет Саске в руки. — Не благодари. Он нарушает молчание через какое-то время, отеревшись от крови и окончательно придя в себя. Подталкивает Хинату к вынесению обдумываемого ей решения. — Доложишь Ибики? — Зависит от того, что ты намеревался сделать. Я, хоть и строгий надсмотрщик, но разницу между «хотел сбежать» и «вздумал убить всех неугодных в этой деревне» улавливаю. — Убить... Далеко замахиваешься, Хината. Мне бы с тобой для начала суметь справиться, не говоря о всей деревне, но сейчас я даже в этом сомневаюсь. — Признаёшь собственную слабость? — Объясняю, почему самый рациональный выбор в моём случае — просто сбежать. — Принято. Мне ждать от тебя новых опрометчивых действий? — В ближайшие несколько дней — нет. Между ними развивается странное взаимопонимание на энергетическом уровне. Саске понимает, что она не расскажет. Хината понимает, что он не врёт, обещая вести себя примерно в эти несколько дней. Столь же очевидно, сколь необъяснимо. Хинате не хочется раздумывать о причинах, копать вглубь себя и ужасаться тому, что одна из натягиваемых ей нитей контроля уже надорвалась.

***

— Каким ты видишь мир после своей революции? — Возрождённым. Очищенным от скверны и войн. — Очищать мир будешь по своему усмотрению, против воли людей? Это называется порабощением. — Невозможно угодить всем. Всегда найдутся те, кто против. А попытки договориться испокон веков приводили к войнам и круговороту ненависти. — И как же избавиться от круговорота? — Обратить ненависть всего мира на себя. — И люди, занятые ненавистью к тебе, перестанут воевать и ненавидеть друг друга. — Ты быстро вникаешь. — Твой мир не лучше нынешнего, Саске. Он просто другой. Из огня да в полымя, понимаешь? — Ты такая же, как и все. Они философствуют от скуки, коротают время праздными рассуждениями, не приводящими к общему знаменателю, препарируют разум друг друга, вытаскивая на поверхность спорные умозаключения. Хината привыкла к тому, что в глазах Саске она — как все. А был ли таким Наруто? Понимал ли он суть его убеждений? Не соглашался, не принимал, но видел ли он то зерно истины, что никак не хотело прорастать перед Хинатой? Оно где-то есть, посеянное глубоко в каменеющей душе Саске, надо лишь нащупать — и вырвать, пока не разрослось окончательно. Но как пробиться через каменную броню? — Кого убьёшь первым? — Начну с Каге. Оплот устаревшей системы, который нужно уничтожить. — Что будет с остальными несогласными? — Я дам им выбор: жить в моём новом мире, либо умереть в своём старом. — Саске, ты же понимаешь, что после таких суждений руководство деревни в лучшем случае возжелает для тебя пожизненного заключения? — Хината, ты же понимаешь, что их желания для меня не будут иметь никакого значения? Она вздыхает. Неисправим. Такой твердолобости можно позавидовать. Человек абсолютно лишён сомнений по поводу своей цели, не говоря уже о страхах. — Умереть не боишься? Саске ухмыляется — не весело и не злобно, но так, что кровь стынет в жилах. — Боюсь? Для меня это станет освобождением. Но только в случае проигрыша. Она бессознательно обнимает себя за плечи, будто в порыве утешить, а то и уберечь от разрушительности чужой горести. Совсем растеряла суровый вид. Какой из неё надсмотрщик? Удобная собеседница, услужливо скрасившая серость одинаковых дней. А ей за это даже спасибо не скажут. Сама ведь не против. Хинате бы поразиться своей мягкотелости. Взять себя в ежовые рукавицы, покрыться налётом стали, как в первый день, когда он очнулся. Но Хинате негде взять твёрдости: расплывается в своей неопределённости, как разлитый на пол кисель. — Значит, и проиграть не боишься? — В этом мире больше нет человека, которому я могу проиграть. — Больше? Значит, раньше были такие? — Их было всего два. Хината знает, кто последний. Но по-прежнему, в своём нелепом, но таком привычном послушании, следует запрету на имя. Как будто стоит лишь произнести — и вмиг развернутся небеса, падёт на голову непроглядная тьма и случится непоправимое. Вдуматься только — какой силы влияние способен оказывать на людей Учиха. — Что ж, ты выиграл вопреки всему. — Значит, так было нужно. — Может, нужно было не для революции, а для осознания? — И что я должен осознать? Она хочет ответить: ошибки. Вину. Неправоту. Всё настолько банально, Саске предвидит каждое слово и уже готовится разочарованно хмыкнуть, оставшись глухим к её смешным попыткам достучаться. — Например, цену принесённой в жертву дружбы. Он прищуривается, будто скрывая неуловимый проблеск в своём глазу. И уровень в море снисходительной гордыни, в котором тонет Хината, вдруг понижается. Она чувствует: попала в точку своим ответом. Может быть, впервые заставила Саске заглянуть на чашу весов, где покоятся все его «за» и «против». — За что ты любила его? Она ещё не привыкла к его внезапности, но старательно сохраняет невозмутимость. — Глядя на него, я научилась не сдаваться до последнего, потому что он умел это лучше всех. — Я тоже не сдаюсь до последнего. Полюбишь меня? — Я любила его открытую душу, которую он распахивал перед миром. А твоя закована наглухо. Попробуй приоткрыть её хоть на дюйм. А потом повтори свой вопрос.