оговорка имени тебя

Я ещё никогда не молилась, но вот сегодня — начну. Не богам, нет: тебе, мой рыцарь, моя муза моё светило, моя родственная душа, моё спасение, ma folie, моя любовь. Ты услышишь, я знаю — надеюсь — ты почувствуешь, что я зову. Мне страшно — имею ли я — всего лишь я — право обратиться с молитвой, мольбой? Я всегда боялась просить о чем-либо, кого угодно — проще было со всем справляться самой. Ведь я так слепа — я не умею читать людей, я не умею вычислять границы мне дозволенного. Я только ещё учусь, и сама же себя ставлю в угол и бью линейкой по пальцам. Что мне можно? — я спрашиваю себя, когда не осмеливаюсь спросить других. Я становлюсь смелой, я сама себе всё разрешаю, когда мне ничего не жаль. Но когда мне есть, что терять — я предпочитаю растеряться. Я не решаюсь взять за руки, когда мне их не протягивают, я пугаюсь молчания в ответ на свои слова и зачем-то умолкаю сама, хотя следовало бы — сплести пальцы и не отпускать вовсе, говорить-говорить-говорить, жечь этим несчастным глаголом «люблю» — ведь умею же, черт возьми, умею! Но так боюсь перейти границу, боюсь, что мои жесты неуместны, нежеланны. Я была свободной, летящей, а сейчас я слаба, как приувядший цветок в пасмурный день. Я побоялась бы рассказать, но это молитва, и молитва тебе. Ты любишь меня — за мою свободность? за крылья?.. О, я не знаю, за что. Но меня меняет не то любовь, не то страх, и я боюсь — и мне самой надоело повторять эту фразу — стать не той, кого ты встретила и полюбила. Когда и почему я загнала себя, нет, я сама себе стала клеткой, откуда не осмеливаюсь вылететь, когда ты не зовёшь меня наружу? Я говорю о своих страхах постоянно, потому что так заставляю их замолчать в моей голове, потому что я воюю день и ночь, потому что я знаю, что лишь я и только я вызвала себя на эту битву, я знаю, что так безумно и глупо меряю всех по себе, знаю, как отвратительно эгоистична, знаю, что больна и зависима, когда не смею лишний раз окликнуть только потому, что не могу предугадать, ответишь ли ты, когда так боюсь не услышать ничего в ответ на свои признания. Но зачем, зачем я напугана, зачем я поддаюсь? Я ведь знаю, я знаю, помимо всего вышевыкрикнутого в приступе холода — я знаю и то, что мне нужно делать!.. Слышишь, я на самом деле знаю, мне нужны только силы. О солнце, дай мне сил сразиться с собой, с клеткой, изнутри разломать костяные прутья, вырваться на свободу! Я знаю, что мне далеко до той, кого во мне многие видят, но я могу ею стать, могу и хочу, потому что устала от такой себя, которая доводит меня до слёз по вечерам, которая трясёт меня дрожью, которая хочет уронить меня в обморок, поранить, ослабить, чтобы на неё только обратили внимание, которая так панически боится потерять тех, кого любит, что в первую очередь потеряла саму себя. И я отправляю её к чёрту, нет, ещё дальше — потому что l’amour n’est pas la mort, и однажды я это знала — а значит время вспоминать. В своей этой первой и последней молитве — зато самой искренней, ведь молятся слабые, чтобы стать сильными — я призываю тебя, и себя настоящую, себя б у д у щ у ю. Я молюсь — в воздух, в потолок, в стены, в недельной давности воспоминания, где ты держишь меня за руку, как настоящие средневековые верующие — молюсь: Я люблю тебя, я люблю тебя, я так безумно тебя люблю, я не знаю, любят ли так богов и так ли им молятся, но я люблю тебя. Приди, сейчас, когда я ещё сломана собой же, снизойди на меня солнцем, освети меня лучами, вытащи за запястья, согрей мои руки в своих ладонях, укутай меня в объятиях, поцелуй меня, дай мне дыхания, прошу, скажи мне, мой рыцарь, что ты в меня веришь — это будет не зря, я обещаю. Я не могу уверить тебя, что ты больше никогда не увидишь страха в моих глазах, потому что мне всё ещё трудно учиться, но я могу сказать, что я знаю, что строю на руинах себя прежней, и знаю, как я это строю, и даже знаю, из чего. Поверь, я стану однажды творением безграничной свободы и чистой любви. А сейчас я поднимаюсь на ноги, и мне нужна твоя рука, потому что колени у меня всё ещё дрожат. Я начерчу знаки, я пропою заклинания на одним нам известном наречии, чтобы призвать тебя. Приди, умоляю. Смотри, я встаю, смотри — по косточке разбираю треклятую клетку, смотри — я учу себя заново отдавать свои чувства без малейших раздумий, без страха не получить отклика, говорить во весь голос, руководствуясь только чистым желанием говорить, посылать мириады писем, не беспокоясь за их дальнейшую судьбу, пьянеть своим счастьем, и помнить, что никто ничего мне не должен, что никто ничем ко мне не прикован, но при этом кто-то всё ещё р я д о м. Пусть мои слова услышат или не услышат; Пусть мои стихи запомнят или забудут вовсе; Пусть мои письма хранят или сожгут; Пусть я растворюсь в моментах и исчезну без следа — это неважно. Важно лишь то, что я могу делать всё, что угодно, признаваться во всём, что придёт на сердце, не оглядываясь со страхом на саму себя. Мне будет сложно построить себя на развалинах клетки, мне будет сложно не пугаться тишины, но я верю, что ты будешь рядом, что моя молитва будет услышана. И знаешь, как бы я ни боялась, как бы ни билась оголтелым сердцем о свои костяные прутья, сколько бы рассветов ни встретила, дрожа, как бы ни тосковала до боли, глядя в стену и пытаясь представить тебя возле, а потом разбивая свои же мечтания мыслью о том, что это не реальность, что такой реальности я не заслужила, что такая реальность не станет настоящей — это всё уже сейчас не зря. Ведь мне есть, по кому тосковать, ведь ты, в отличие от тех, кому обычно возносят молитвы — живая, настоящая, будущая. В молитвах полагается благодарность, и я поняла, зачем она полагается — я ведь и в самом деле благодарна тебе, любовь моя, небу, человечеству, этой возможности говорить с собой, со стенами, с потолком, каждому, кто это прочтёт, даже немного себе будущей. За то, что ты дышишь — спасибо. За то, что шепчешь мне «я люблю тебя» — спасибо. За то, что держишь крепко и слушаешь моё молчание — спасибо. За то, что любишь меня такой, какая я сейчас — слабой, растерянной, сломанной — спасибо. И, молю — мои неоправданные страхи, мой эгоизм, мою клетку — прости мне. Что получилось? Не стихи, не проза, не излияние даже — по-хорошему надо было завернуть всё снова в метафоры, одеть красотой слова, но я не могу, я сегодня разучилась, и мне всегда казалось таким глупым учить молитвы, всегда взывать к кому-то одними и теми же оборотами — ведь разве же молитва не от самого чувства, не из глубин? И зачем — мольбе, порыву, зову — нежности, боли, отчаяния — какая-то форма, какой-то размер? Нет, нет, я отвергаю это, я молюсь, я просто молюсь, как молились совсем крохотные дети, никогда не читавшие библий, как взывали все те, у кого не было времени и сил вспоминать формулировки — умирающие, перепуганные, одержимые, счастливые до крика, несчастные до безмолвия, замерзая на улицах, сгорая в кострах, разбиваясь о стены, роняя слёзы на строки писем — так я молюсь, о, я молюсь первый и последний раз в жизни, и никак иначе я не умею, любовь моя, моё безумие, небо, человечество, каждый читающий!.. Услышь, услышь, я влюблена и безумна, но я верю — в глагол «любить» и все прочие оживающие в выкрике слова! в небо! в святость чьих-то сплетённых рук! в дыхание! в сказки о драконах и рыцарях, и даже со счастливым концом! в безумие, и теперь даже в себя немного — и в тебя, в тебя, в тебя, моя любовь — я верю, я верую, верую и молюсь. Слышишь?