Десять дней ноября

«Счастье — это чувство свободы от боли». © Артур Шопенгауэр

      Палочка в пальцах нагревается все больше; тело гудит от глухой, всеохватывающей боли, волнами накатывающей на него.       Гарри тонет в ней, захлебывается в водовороте чистой, незамутненной боли, судорожно раскрывает рот в тщетной попытке глотнуть хоть каплю драгоценного воздуха. Но бесполезно.       Пред глазами расходятся белесые круги, вспыхивают на миг яркие алые огни, а к горлу подкатывает комок тошноты.       Кажется, Гарри кричит, громко, срывая голос, кричит, пытаясь выплеснуть наружу все то пламя, что ярким огненным столпом выжигает его изнутри. Кажется. А, быть может, и нет — по правде сказать, он и сам толком не знает теперь.       Слишком уж часто цветастые, чересчур уж живые иллюзии казались реальностью, а та — наоборот серой, выцветшей игрою его собственного разума. Как, впрочем, и всегда. Слишком уж часто за всю жизнь, если совсем начистоту. Или, может быть, и вовсе никогда.       Гарри был точно уверен лишь в том, что ни в чем не мог быть уверен; и этого ему вполне хватало. По крайней мере до сих пор.       И тогда Гарри просто сдается. Кажется, впервые в жизни сдается, опуская руки и покорно проваливаясь в гостеприимные объятия тьмы своего разума.       Боль проходит. Совсем ненадолго проходит, но ему достаточно и этого. Правда, достаточно.       Наверное, слишком уж часто Гарри Поттер мирился с самым малым, радуясь зачастую обыденности, который был достоин каждый. Не то чтобы ему было не все равно.       А на следующее же утро газеты пестрят громкими заголовками:

«Гарри Поттер был доставлен в больницу Св. Мунго, поверженный сильнейшим темным проклятием. Сможет ли он выжить и в этот раз?»

***

      Гарри просто идет прямо, не разбирая дороги, лишь с рассеянным интересом разглядывая листья под ногами.       Цели у него в этот раз нет, и это отчего-то приносит незаметное облегчение, будто бы жизнь на пару секунд вдруг стала чуть проще и понятнее, решив все же прекратить бесконечную игру в кошки-мышки.       Было неожиданно приятно бродить вот так, не зная, куда придешь, не торопясь и не переживая.       Он словно оказался один в огромном осеннем мире, наедине с самим собой и хрустящей пожухлой листвой. И это доставляло странное удовлетворение, будто все наконец стало так, как должно было быть — правильно, по-настоящему правильно.       Желудь с протяжным хрустом ломается под каблуком сапога и, Гарри, кинув быстрый взгляд на собственные ноги, отмечает, что их явно следовало бы вновь почистить. Удивительно только, как часто приходилось это делать; особенно в последнее время.       Пальцами он нащупывает холодное стекло бутылька в кармане мантии, и крепко сжимает тот в пальцах. Его лекарство. Отвратительное на вкус зелье, которое бы дало ему чуть больше прожить, забирая взамен силы и магию.       Стоили ли пару дней существования в уставшем, изношенном теле, того, чтобы обменять на них оставшиеся шесть, полные умиротворения и искр магии в золотом осеннем воздухе? Нет, определенно нет.       Во всяком случае, Гарри предпочитал красивую и счастливую смерть жалким попыткам выторговать себе еще несколько часов в обмен на частичку самого себя.       Это было бы попросту жалко и позорно, но не более. Он бы так жить не смог. Точнее — доживать.       Лучше уж прожить шесть ярких, счастливых дней самим собою, так, как он сам того хотел, с головой окунувшись в магию — то единственное, утратить которое Гарри боялся в сто крат больше самой ужасающей пытки и, уж тем более — смерти.       И целителям об этом знать необязательно; в конце концов, у них и без одного вздорного аврора проблем полно, а уж он сам в состоянии распоряжаться своей же жизнью.       И поэтому бутылек вдребезги разбивается о камни мостовой; капли рубинами отливают на серых, высохших листьях.       И пусть это будет по-детски глупо, но, во всяком случае, это будет его выбор и только его.