Десять дней ноября

«Каждый человек может быть самим собою только пока он одинок». © Артур Шопенгауэр

      Гарри вдыхает полной грудью, раскидывая руки в стороны. Он стоит босиком на траве, колючей, пожухлой и невыносимо чувственной. Резкий западный ветер бьет в лицо, ерошит волосы, щекочет в носу.       Он не холодный, не осенний, совершенно непохожий на тот, промозгло-английский, к которому Гарри давно привык; слишком уж...мягкий. Ласковый, что ли.       Теплыми воздушными пальцами он касается кожи, оглаживая ввалившиеся щеки, с нежной забавой щелкает по носу, шепотом отзывается в ушах.       Этот ветер пахнет соленым морем, горячим солнцем и огромными, наливными яблоками. Пахнет мелким речным песком, примятой сочной травою, заливистый смехом и летним счастьем.       Тем, чего Гарри никогда не видел и знал; и вряд ли когда-нибудь узнает. Да и нужно ли?       Мир, зачастую, слишком красив, когда его не знаешь, представляя в темных чертогах собственного разума прекрасную, яркую картинку. Но стоит лишь приблизиться к ней в реальности, протянуть пальцы, как та обожжет тебя и исчезнет, оставляя после себя только лишь мутную печаль и разбитые надежды.       Хочет ли он этого? Нет, пожалуй, нет. Достаточно выпало на его долю разочарований и горечи, чтобы самолично бросаться грудью на выставленные пики. Не стоит оно того.       Гарри был никудышным художником, отвратительным музыкантом и ужасным писателем; но он умел рисовать картины в собственном разуме, разукрашивая их цветами, что никогда не появятся в реальности, и выжигая ровные буквы на обратной стороне глаз.       Он рассказывал себе сказку, с самого детства. Каждую минуту, каждое мгновение, переворачивая невидимыми пальцами дрожащие листки, жадно впитывая в себя вычурную красивую ложь, написанную своим же неровным, кривоватым почерком, и вглядываясь в разноцветные рисунки, увидеть которые ему было не суждено.       Да и не хотел он, зачем? Сказки на то и сказки, чтобы оставаться лишь искусно созданным вымыслом; а лжи, какой бы прекрасной та ни была, правдой никогда не стать.       Ему никогда не стать рыцарем в сверкающих доспехах, не убить дракона и не вызволить золотоволосую принцессу из башни, но нужно ли то ему на самом деле? Нет, разумеется, нет.       Гарри хватало быть просто магом, не слишком искусным, но зато умеющим пускать красивые искры и протирать очки, не касаясь их; убивать дракона нужды не было — он бы скорее оседлал его, если бы не испугался раньше; принцесса же... У него была одна, прекрасная, пусть совсем и не золотоволосая, а рыжая-рыжая, точно настоящее солнышко.       Принцесса была очень красивая, хоть принцессой и не являлась вовсе; но он любил ее, а она любила его в ответ. Светло-светло, ярко, как истинное солнышко, и безумно сильно, пусть он, кажется, того и не заслуживал вовсе.       Но Гарри рыцарем не был, и спасти принцессу-не принцессу от всех бед не мог. И потому ушел, потому что не должны принцессы, что зачастую всех рыцарей храбрее плакать, не должно быть им больно.       Но вот только он опять забыл, что его принцесса-солнышко принцессой не была, и вновь оказалась рыцаря сильнее и мужественнее. И захотела та было рыцаря своего спасти, но вот беда — жизнь, к сожалению, не сказка и принцесс, ровно как и рыцарей, лекарств от всех бед и спасений от любых несчастий в ней нет. И герои там не оживают с помощью чудесного зелья и силы любви, вот так незадача.       И на этом сказка закончилась, рухнули воздушные замки. Нет больше ни принцесс, ни рыцарей, ни драконов.       Был лишь одинокий недомаг, не слишком искусный, но зато умеющим пускать красивые искры и протирать очки, не касаясь их; с юным, но ужасно больным сердцем, стоящий сейчас на другом конце земли, на овеваемом ветрами холмике и полной грудью вдыхающий такой незнакомый ласковый ветер.       И хотел бы маг сказать, что это — был конец, конец всему: и сказкам, и ветрам, и счастьям и рыжему солнышку с ее любимым не-рыцарем, вот только не мог. Не конец это был. А лишь его начало.