Десять дней ноября

«Лучше обнаруживать свой ум в молчании, нежели в разговорах». © Артур Шопенгауэр

      Надрывный кашель душит горло, скрежущей болью отдается в груди. Гарри судорожно раскрывает рот, силясь сделать хоть один спасительный глоток воздуха. Он широко распахивает слезящиеся глаза, цепляясь взглядом за стремительно уплывающее темное пятно на потолке.       Отчего-то кажется, что если смотреть на него, очень-очень долго, не моргая даже, то обязательно удастся удержаться, зацепиться. «Это как при панических атаках, — думает он, кусая потрескавшиеся губы. — Как же там было?... Пять вещей, которые я сейчас вижу, пять, которые слышу и пять, что чувствую, так, вроде бы?...»       Главное — зацепиться за реальность, не позволить собственному мозгу решить, будто она — ничего не стоит и совершенно не важна; нужно помнить о том, кто ты, где ты и зачем. «Зачем» — все же важнее будет.       Терапевт чудится, говорила, будто у каждого свое «зачем». У нее всегда стояло блюдо с фруктами, и чаще всего — с яблоками, громадными, красными, блестящими, словно лакированными.       Он никогда не трогал их; с детства не любил яблоки, а красный... ненависть, граничащая со жгучей любовью именно к этому цвету в нем появилась позже, много позже.       Любовь, перешедшая в ненависть и ненависть, перешедшая в любовь, что в мире может быть сильнее? Ярче, живее? На ненависти взращиваются гении, отвратительно прекрасные в своем полнейшем безумии, а на любви — воины, преданнее которых во всем свете не сыскать.       Любовь калечит зачастую в сто крат сильнее любой ненависти, какой бы сильной та, в свою очередь не была; ненависть же... Ненависть позволяет родиться заново, в то же время умирая, сгорая заживо в пламени собственной души. Или того, что от нее осталось.       Хотел бы Гарри сказать, что ненавидит любовь и любит ненависть, что чувствует хоть что-то вообще, но вот не мог, не соврав при этом. Любовь была сильна, ненависть — могущественна; но пред равнодушием они обе меркли.       Как погас и он, собственными руками задушив змей любви и ненависти в догорающих остатках своей души.       Мерлин, как же красиво звучит... Он мог бы даже сказать, что это — было больно, невыносимо тяжело; мог бы сгустить краски и напустить тьмы, но зачем? Смысл лгать самому себе, когда ответ кристально ясен?       Равнодушие просто было. Оно не принесло ни боли, ни страхов, ни радости, ни-че-го. Оно просто существовало, существовало в нем. И все.       А может его и не было то на самом деле; как никогда не было и других чувств. Может, то был лишь новый круг его самообмана, очередное звено в цепи кандалов. Может, может, может...       Проблема была в том, что Гарри ни в чем не был уверен. И, что важнее — и не хотел. Ему было спокойно и просто жить так, без сложностей, лабиринтов непонимания и паутин чужой лжи, кружевом опутавшей фигуры на его шахматной доске.       Гарри, возможно, немного устал. Правда немного, сущая чепуха, на самом деле. Он, возможно, дал слабину, позволяя хрустальному куполу защиты пойти трещинами, со звоном раскалываясь. Возможно, только возможно.       А возможно, он слишком устал, ему было слишком больно, слишком сложно и слишком страшно. И, кажется, он запутался.       Он вытирает рот рукавом, наплевав на этикет и одинокий, поеденный молью платок в кармане, и рассеянно глядит на алые узоры крови на белоснежной рубашке. Наверное, стоит переходить на что-то более темное.       По щеке пробегает слеза, чистым огнем обжигая кожу и это будто бы прорывает плотину.       Гарри плачет, да, вот так позорно, слабо и недостойно плачет навзрыд, захлебываясь в собственных слезах и хлюпая носом. Пальцами он размазывает следы по лицу, не зная толком, что с ним происходит, а после замирает на миг, чтобы громко расхохотаться в голос. Надрывно, истерично, чуть визгливо.       Что-то ломается внутри, ломается с громким, протяжным хрустом, а после еще раз и еще, разбиваясь на мириад маленьких осколков.       Ему плохо, больно и попросту страшно. Вот так, просто.       Гарри боится, боится до безумия, сидя на холодном кафиле в ванной комнате пыльного, заброшенного дома, и обнимая себя за плечи.       Боится боли, боится смерти, жизни боится, в конце концов. Неизвестности боится, будущего, настоящего и даже прошлого. Просто боится.       Потому что это — нормально. Потому что он — тоже человек, и самый обычный человек, просто мальчишка, запутавшийся до ужаса, перепуганный до дрожи и сломанный достаточно для того, чтобы иметь право на обычный страх и горькие, горячие слезы.       Он имеет право жить, имеет право вести себя как обычный человек, имеет право на страх и слезы.       Он имеет право на счастье, обычное, самое заурядное. Но жизнь, очевидно, придерживается другого мнения.