Глава восьмая: Портрет
1 декабря 2020 г., 14:28
«В этом и заключается сила истины: ее победа трудна и мучительна, но зато, раз одержанная, она уже не может быть отторгнута». © Артур Шопенгауэр
Аппарация, как всегда, сопровождается тихим хлопком, и вот Гарри, уже чуть пошатнувшись на дрогнувших ногах, неуверенно оглядывается по сторонам. Кажется, промахнулся на пару метров севернее, но так даже лучше. Вокруг — десяток маленьких аккуратных домиков, пара закрытых баров и ни одного человека. Оно и ясно, сейчас лишь ранее утро обычного буднего дня. А он, возможно, просто забыл о такой мелочи, как обычно, ожидая оказаться в оживленной деревушке, прямо посреди пестрой толпы, к которой привык еще с детства, и откровенно говоря попросту растерялся, очутившись в утренней тишине Хогсмида. Это была неожиданная предсказуемость, подумать о которой, Гарри, разумеется, напрочь забыл. Впрочем, играло ли это хоть какую-нибудь роль? Нет, в общем и целом — нет. Разве что в груди вновь пронзительно заныло давно уже ставшее привычным разочарование, когда очередная его радужная мечта разбилась об острые пики реальности. Наверное, Гарри бы уже пора привыкнуть и заканчиваться разочароваться в мире, столь часто преподносящим не самые лучшие сюрпризы. «Не самые лучшие сюрпризы?» Мерлин, что только что выдал его больной разум? Сюрпризы либо чудо как хороши, либо из рук вон отвратительны; все, третьего не дано. Остальное будет лишь самообманом, а он, кажется, клялся себе не ударяться более в подобные крайности. Гарри качает головой, и тут же запускает пальцы в волосы, рассеянно ероша те еще больше, хотя куда уж там больше, как казалось. О, уж он-то найдет куда. Внезапно становится необъяснимо смешно. Гарри тихо фыркает, окидывая деревушку последним долгим взглядом, и разворачивается, быстрым шагом направляясь в едва виднеющийся вдали Хогвартс.***
Он медленно шагает по знакомым до боли школьным коридорам. Пальцы сами собой тянуться к холодным камням стен, факелам, гобеленам, картинам... Все осталось точь-в-точь как прежде, будто и не прошло уже нескольких безумно долгих лет. Прикоснуться, почувствовать, впитать, запомнить. Вдохнуть как можно болезненно родного аромата чернил, свежеиспеченного хлеба и нового пергамента, зелей, кипящих в подземельях внизу; попытаться расслышать приглушенный шепот произносимых заклинаний, свист разрезающих воздух палочек; просто закрыть глаза и отпустить себя, позволяя утонуть в бешеном водовороте воспоминаний. Провалиться в детство, такое недостижимо далекое, разукрашенное невыносимо яркими красками всех оттенков счастья, и забыть, забыть хоть на минуту, на краткое мгновение об ужасах его взрослой жизни. Взрослой? Гарри горько усмехается. Если бы. Взрослый, он ведь взрослый сейчас, верно? По закону, количеству прожитых годах и состоянию его тела — да. Тогда почему, Мордред возьми, он чувствует себя лишь маленьким потерявшимся ребенком? Привилегии взрослой жизни, не иначе... В коридоре непривычно пусто — Гарри никак не может вспомнить, как ни старается, из-за того ли это, что сейчас все еще слишком рано и редкие бодрствующие в это время ученики не покинули до сих пор гостиных своих факультетов; на завтраке ли они в Большом Зале или уже на самих занятиях. Так спокойнее, пусть и странно до смеха. Он поджимает губы, давя рвущихся наружу смешок, и быстро поднимается вверх по ступенькам винтовой лестницы. Каблуки туфель оглушительно громко стучат по камню и Гарри чуть морщится — громко, слишком громко. В последнее время мир вообще казался до странности громким и он, по правде сказать, даже знать не хотел почему. Зачем? Это ведь бессмысленно, если уж подумать. А может он и знал, лишь не желая признавать. Какая в общем-то разница? Ему лично — никакой. Гарри криво улыбается. Как оказывается просто жить, когда не пытаешься в подробностях понять и разъяснить каждую случайную мысль свою, каждое движение, мимолетное чувство... Дверь поддается бесшумно, без малейшего сопротивления, заставляя Гарри вскинуть брови, поражаясь неизвестно чему. И опять эта извечная тяга к трудностям. В комнате пусто, что уж говорить, здесь почти всегда бывает пусто, насколько он знает. Лишь до тошноты живые голубые глаза за стеклами очков-полумесяцев тут же впиваются в него с мягким интересом. — Здравствуйте, директор, — выдыхает Гарри, комкая рукав кофты. — Я подумал тут... Я... Могу я просто побыть тут какое-то время? Обещаю, мешать ничем не буду; даже слова не скажу, я просто хочу... Почувствовать себя в безопасности; успокоить бешено бьющееся сердце в груди; просто побыть рядом, зная, что вы здесь... И все. Это хочет он сказать, правда хочет, больше всего на свете. Но отчего-то не произносит. А зачем? Он ведь и так все знает, вот так просто, без слов. И это, пожалуй, даже хорошо.
