Шмель и Орхидея-4. Похороны счастья

Джубили зевнула, ещё раз глянула на часы и под недовольными взглядами девушек, собравшихся у тренировочного зала, направилась к спальне руководства. Обычно они не просыпали начало учебного дня. Ли – «сова» со стажем – и то не опаздывала на занятия. Чем они там могут заниматься, на что не хватило бы ночи? Тем более, если учесть, что заниматься им, по сути, вообще нечем. Не в карты ж всю ночь играли, честное слово! Ещё немного поворчав про себя, девушка постучалась в неплотно прикрытую дверь. Но ответа не последовало. Никакого. «Странно!» Озадаченно скривив губы, Джубили толкнула дверь, заглянула внутрь комнаты и ахнула. В полупустом помещении, где вместо двух односпальных кроватей остались лишь кучки пепла, возле одной из стен сидел на полу Гамбит и, казалось, ничего не замечал вокруг. - Гамбит! Ты чего? Что случилось? – девушка, чуя неладное, подбежала к своему ненаглядному другу и присела на пол рядом с ним. – Где Роуг? - Ушла, - на помертвевшем, застывшем лице новоорлеанского вора на миг ожили только губы, но тут же вновь сомкнулись в плотную щель. - Чего?.. – оторопела Джубили. – Куда? - К другому, - был ей ответ, от которого Ли стало нехорошо на душе. Да, ей грезилось иногда, чтоб Шельма куда-то вдруг исчезла, а Гамбит обратил бы, наконец, на неё, на Джубили, внимание. Но в её сердце было больше любви, чем собственничества и эгоизма. Реми, прежде всего, был её давним добрым другом, и она предпочитала видеть его с другой, чем таким вот убитым, как будто раздавленным. Ушла к другому… Не верилось, что это возможно. Когда? К кому? Почему?! - Гамбит… - проронила девушка и обняла его за поникшие плечи. - Джубили, ma petite, - выдавил он осипшим голосом, не глядя на неё и никак не реагируя на объятия, - ты мне всегда помогаешь… Пожалуйста, проведи занятия. Гамбит не сможет сегодня. Никак. Ли ничего не оставалось, как только кивнуть, поцеловать мужчину в небритую щёку и, умирая от горя на пару с ним, отправиться выполнять поручение. А сам Лебо, когда убедился, что никого поблизости нет, встал, вышел из комнаты, запер её на ключ и, точно ходячий мертвец, побрёл к своему директорскому кабинету. *** Гамбит много сегодня выпил вина. Хотя, сколько точно, сказать было трудно, потому что в глазах двоилось, а порой и троилось. Хорошее вино. Он как-то выигрыш взял у одного винодела не деньгами, а товаром. Пьянство в «Карточном Домике» не практиковалось, и бутылки с дорогущим напитком хранились у него в кабинете для особых случаев. Сегодня был как раз такой случай. Похороны семейного счастья – разве не повод, чтобы напиться? - Руж… Зачем ты так, а? – язык заплетался, хмельное сознание уплывало, но легче Гамбиту не становилось. Он скучал, он уже тосковал по ней, он не мог без неё. Просто б видеть её перед собой, слышать голос, ловить улыбку и возвращать помноженной на три… Лебо вновь приложился к бокалу. Изысканный вкус дорогого вина давно уже не ощущался, в голове звенело, а боль внутри так и хлестала его, как бичами: «Бросила. Ушла к первому встречному. Никогда не вернётся». Реми отбросил пустой бокал. Тот упал на пол и со звоном разбился. Как жизнь разбилась… Гамбит с горечью засмеялся и схватился за голову. Как пусто внутри, как всё нелепо и глупо. Утопая в своих душевных муках и пьяном головокружении, вор не сразу заметил, что кто-то вошёл к нему в кабинет. Шаги были тихими и частыми, мужчина, наконец, услыхав их, обернулся и едва не упал со стула. «Oh, mon Dieu! Гамбит, сколько ж ты всё-таки выпил?» - Papa, - прозвучал нежный голосочек, - можно я с тобой посижу? - А, ma fleur, ma belle, - встрепенулся осоловевший Лебо, и, чтоб не свалиться, схватился за край стола; к своим обычным комплиментам, которые сами собой вырывались у него с лёгкостью дыхания, он больше так и не смог прибавить ничего вразумительного. - Papa, - тихая, временами грустноватая темноглазая девочка взобралась к нему на колени и упёрла свой глубокий, пронзительный добрый взгляд в пьяное лицо папаши, - этого напитка нельзя много пить. У тебя от него вот тут заболит, - и ткнула пальцем ему в правый бок. - Больше не буду, ma fille, клянусь, - пообещал Реми и погладил дочь по хитросплетению косичек на голове. «О, как стыдно! Ну что ж ты так налакался-то, Гамбит, и даже дверь не запер? И вот Мадемуазель теперь видит наклюкавшегося батю во всей красе. Diable! Ох, идиот!» - Papa, скажи, где у тебя болит? – в больших глазах малышки блеснули капельки слёз. – Я не знаю. Я чувствую, что болит, но не пойму, где. Ты здоров, но тебе плохо. Скажи – я вылечу. Уже понемногу трезвеющий Гамбит в который раз убедился, что души не чает в своей прекрасной Мадемуазель, и заворковал, прижав дочку к себе: - Ты моё самое лучшее лекарство от всего на свете, ma pre̒fe̒re̒. Стоит тебе появиться, как у Гамбита тут же всё проходит, как не бывало. Но девочка вопреки его ожиданиям почему-то не успокоилась, а наоборот, расплакалась, уткнувшись в его плечо. - Эй, птичка моя, - стал утешать её Лебо, пытаясь отлепить от себя и взглянуть на дочь, - ты чего это вздумала папу расстраивать? Папа страх как не любит, когда ты плачешь. Такие чудесные глазки должны всегда быть весёлыми. Он улыбнулся как можно шире и беззаботней, но на Мадемуазель это, увы, не подействовало. - Maman нас совсем не любит, да? – всхлипнув, жалобно проронила девочка. - Малыш… - Гамбит только начал забывать о причине своего сегодняшнего пьянства, а пришлось снова вспомнить (увы, не один он страдал из-за этого). – Давай не будем её осуждать. Пусть лучше будет счастлива. Сказал он это и сам себе не поверил. Куда уж там бедной девочке! - Я ей не родная, вот она и не попрощалась даже, - Мадемуазель кулачком потёрла один заплаканный глаз, а Реми промокнул слезинку под вторым; сердце его сжалось, он даже не знал, что ответить. – Papa… а ты не бросишь меня? Ты ведь мне тоже не родной. - Что за чушь, Мадемуазель? – у Гамбита от услышанного уже и в глазах двоиться перестало. - Мне Шукар так сказала, - шёпотом, будто боясь, что кто-то услышит, ответила маленькая Лебо и снова, задрожав, принялась прятаться от своих страхов на отцовской груди. – Сказала, что я вам не родная, что мама Роуг уже ушла, а скоро и ты уйдёшь. Наиграешься в доброго папочку и бросишь меня, отдашь страшному человеку… Papa, не отдавай меня ему, он очень злой. Я думала, он мне только снится, а он настоящий… Папочка, прости меня, если я что-то не так делаю. Я буду хорошей, только не отдавай меня ему. Пожалуйста! Je tʹaime, papa, très .* Гамбит слушал и не верил своим ушам. Он знал, что Шукар та ещё бестия, но чтоб учудить такое… В голове не укладывалось. Внутри вскипело негодование. Он не привык злиться на женщин и, по большому счёту, не умел, но эти бессовестность и жестокость переходили всякие границы. «Чёрт! Шукар! Я тебе устрою и пиковый удар, и трефовые хлопоты». Реми покачал головой, глубоко вдохнул и выдохнул, чтоб успокоиться. Морально травмированная дочь требовала ответа прямо сейчас, и Гамбит, собравшись с мыслями, заговорил: - Запомни, Мадемуазель, ты – моя дочь, единственная, любимая и родная. Ребекка Лебо. У кого хочешь спроси, все тебе это скажут: Гамбит – твой отец, и никому никогда тебя не отдаст. И не бросит! - Правда? – шмыгнув носом, спросила малышка с надеждой в голосе. - Гамбит своё слово держит, - сказал он, заглянув девочке в глаза, но тут же, чтоб отвлечь её, наконец, от болезненной темы, принялся тискать. - Ну, мне что, защекотать тебя, чтоб ты бросила это мокрое дело, а? Мадемуазель засмеялась и стала вырываться. Гамбит, удовлетворившись реакцией, остановился и поцеловал дочку в лоб. - Ну, что, не будешь больше? – он приподнял бровь и угрожающе пошевелил пальцами в сторону девочки. - Неее, - замахала та руками и вдруг, уже совсем успокоившись, предложила. – Papa, а, может, в карты? - Пф! – фыркнул Лебо. - Ma сhe̕rie, c тобой в карты играть неинтересно – ты же всё время выигрываешь. - Je vous prie**, - Мадемуазель состроила умильную рожицу, перед которой отцовское сердце никак не могло устоять. - Эх! Так и быть – останусь и сегодня «дураком». Только, чур, погоны не вешать. Он достал из кармана свои неизменные истёртые карты, перетасовал их, показал счастливой дочери несколько фокусов и принялся раздавать. Для обожаемой Мадемуазель он старался, как мог, но на самом деле, ему по-прежнему было так тяжело на душе, что даже играть не хотелось. Гамбиту не хотелось играть в карты… *** - Шукар! – позвал он, когда у девушек закончились утренние тренировки и обед, и весь цветник Карточного Домика разбрёлся по нему кто куда. - Что, драгоценный? – охотно, как ни в чём не бывало, отозвалась цыганка и подарила ему свой горящий завораживающий взгляд. - Скажи: где у тебя пусто? – как мог строго продолжил Гамбит, не обращая никакого внимания на её заигрывания; они в тот миг его и впрямь не трогали. – Вот тут? Или тут? – мужчина поочерёдно указал девице сперва на голову, потом на область сердца. Шукар удивлённо приподняла красивые чёрные брови, но, казалось, и не думала напрягаться по поводу того, что услышала. Вместо этого она привычным жестом уличной гадалки ухватила Реми за руку и положила её на свою высокую мягкую грудь. - Вот тут, золотой, точно не пусто. Тут всё тобою заполнено, - прошептала она томно и преданно. Но Гамбит, на редкость безразличный к этому, убрал руку с её прелестей и продолжил: - Нельзя любить меня и при этом вредить моей дочери. Как ты могла ей сказать такое? Она маленькая девочка со страшным прошлым. Мы все тут когда-то хлебнули горя. Неужели совсем нет ни совести, ни сострадания, ни элементарного такта?! - Ох! Сердитый Гамбит – это что-то новенькое, - прекрасное смуглое лицо застыло в напряжённом ожидании того, что же дальше скажет «комендант женского общежития». - Не ёрничай, Шукар, пожалуйста, - Лебо смягчил тон голоса. – Мне не доставляет никакого удовольствия распекать тебя, но и за дочь я не вступиться не могу. Мы с Кристиной, Хэнком и Джиной три года, как могли, пытались убедить Мадемуазель, что вся её жизнь у Злыдня – это просто дурной сон, а ты… Да пойми ж ты: она страдает. И ты солгала ей, Шукар. Я никогда её не брошу! Гамбит умолк, ожидая реакции на свои слова, но цыганка вместо того, чтобы внять им, впилась в Реми своим колдовским взглядом и безапелляционно проговорила почти нараспев, будто чёрная кошка, закрадываясь в самую душу. - Бросишь, Гамбит, бросишь. Вспомнишь, каким был до всего этого, и бросишь. Уйдёшь со мной бродить по свету и будешь счастлив. Кем ты стал, Гамбит? Смотреть противно. Где тот весёлый авантюрист, который вытащил меня когда-то из передряги? Где тот, кого я полюбила с первого взгляда? Неужто тебе и самому не тошно? Не жалко тех беззаботных дней? Ты свободен был. А потом… женился, дал захомутать себя, стал скучным. Хм! Папаша! Мешает тебе малявка, дорогой мой, счастью твоему мешает. Нашему с тобой счастью. А как бы нам с тобой вдвоём хорошо было! Вор-картёжник и цыганка… Все двери открыты. Реми, не в силах отвести взгляд от глаз Шукар, задумался. Он и впрямь порой сильно скучал по былой беззаботности, и всё, что говорила цыганская девушка, имело какой-то – немалый даже! – смысл. По сути, она права была, во всём права. Не удалась у Гамбита жизнь среди Людей Икс, что и говорить. Одни проблемы и неудовлетворённость. Да, скучно стало. А на воле да с Шукар и впрямь, может, вновь повеселело бы… - Иди ко мне, милый. Я знаю, как сделать тебя счастливым… - шепнула цыганка и подалась к нему. – Пойдём из этого постылого места. И Лебо, будто послушное животное на верёвочке, уже было сделал шаг ей навстречу, как вдруг понял, что она просто-напросто его околдовывает. Реми был не слишком-то восприимчив к таким воздействиям, потому как сам при необходимости мог надурить кого угодно и прекрасно знал все эти фокусы с малых лет. Поэтому, освободившись от чар, он бросил на цыганку отстранённый взгляд и ушёл. Ему было противно. Всё. Буквально всё.