Шрамы

      По ее телу тянутся длинные шрамы, переплетаются, как причудливые лозы. Это могло бы быть красивым, но Ценг считает, что это ужасно. И дело, в общем-то, не в эстетике.       Этот, бугристый, розовый, еще совсем свежий, остался от ганблейда. Мальчишка из Северного кратера умел пытать, и делал это без удовольствия, но с холодным профессионализмом настоящего психопата. Ценг помнит, как по лицу Елены текли слезы вперемешку с кровью, но она не издала ни звука. За годы работы в отделе она очень хорошо научилась молчать.       Из Северного кратера она вынесла три десятка шрамов — больше, чем у него. Те, что на лице, успели затянуться неровными белыми полосами, почти незаметными на светлой коже. Те, что остались на теле, еще ноют — Ценг об этом прекрасно знает.       Елена спит, прижавшись щекой к подушке, так что Ценг может наблюдать ее исполосованную спину во всей красе. Наверное, стоило бы отправить ее к медикам: по части сведения шрамов они творят чудеса. Но Ценг подозревает, что за такое предложение получит по лицу. И поэтому никогда не говорит на эту тему.       Ценг накрывает ладонью шрам под ее лопаткой: он похож на причудливую звезду. Экспансивная пуля, которая предназначалась ему. Елена не знает, что тогда осталась жива (стала жива) исключительно благодаря Фениксу — он потратил редкую материю не раздумывая ни секунды. Ей не нужно об этом знать.       — Я люблю этот шрам, — бормочет Елена в подушку.       — Что, прости? — недоуменно переспрашивает Ценг.       — Люблю этот шрам, — повторяет Елена, переворачиваясь на спину. — И пулю, которая его оставила.       — Почему?       — Потому что это лучшее свидетельство моей любви.        Ценг улыбается в ответ, прижавшись губами к ее виску. «Моей тоже».