Кто я на самом деле

Звонок с не определившегося номера в начале первого не удивил и не разбудил — полковник ещё и не думала ложиться. Больше того — она и не думала спать этой ночью, не собиралась покидать стены Службы. — Галина Николаевна, нужно поговорить. — Голос звучал глухо, прорываясь сквозь помехи, будто Тихонов звонил с того конца света. — Я же велела тебе ехать домой, — тяжело вздохнула она. Усталость затушёвывала злость, притупляла страх, развязывала язык. — Ванька… Чёрт, ты ведь даже не знаешь, чем рискуешь... — Верно, — напряжённо отозвался он и шумно сглотнул. — Мне что-то угрожает. Так? — Так, — после паузы бесстрастно ответила полковник. — Вам не кажется, что у меня будет больше шансов не вляпаться, если я буду знать, чего именно остерегаться? — без обиняков спросил Иван. — Нет. В данном случае не кажется, — всё так же нарочито спокойно произнесла Рогозина. — Где вы? — Разве ты не в курсе? Иван закатил глаза; светить своими маленькими секретами и, тем более, подначивать её не стоило, тем более сейчас. Полковник и без того была на взводе, хоть и тщательно скрывала. — Я буду через двадцать минут. Кофе? Двадцать минут. А он оставлял ей не слишком много времени, чтобы спрятать улики... — Смотри не светись. Короткий, неестественно весёлый смешок в ответ. Рогозина положила трубку. Опустила голову на скрещённые руки. Всё один к одному... И снова, как днём — минуты до приезда... Ночью коридоры Службы пустели, тьма накатывала из углов, поднималась от плинтусов, стягивалась у чёрного зеркального потолка. Освещённый кабинет выглядел белым островом в море засасывающей мглы; по стенам, словно в кукольном театре, бежали тени. Рогозина дёрнула краем рта, смеясь над собой, над собственными суевериями. — Двадцать минут, — вслух повторила она, разгоняя горчащее молчание. Собрала в плотный пакет всё, чего Иван не должен был увидеть раньше времени, сунула пакет в сумку и стянула перчатки. Голова гудела, усталость давила на плечи, и мигрень обещала терзать всю ночь, но полковник была довольна: трёх часов хватило, чтобы продумать наперёд сразу несколько комбинаций. Мысль о том, что, возможно, это её ключевая партия, вызвала ещё одну усмешку. Если это так — что ж, хорошо бы игра не стала финальной. Впрочем, это было бы символично — сегодня. Сегодня. Всё один к одному. Галина Николаевна подняла голову; взгляд упёрся в стеклянную стену. Но вместо реек жалюзи, вместо тёмной и пустой лаборатории виделось другое… совсем другое... На пыльном, горячем рынке пахло стоячей водой из арыков, переспелыми персиками, кукурузой, мокрой шерстью и лошадьми. Перед глазами мельтешили вязаные половики и горки ярких овощей, где-то разлилось молоко, прямо перед ними в грязь просыпался крупитчатый творог… Галя, оглядываясь, крепко держа под руку Славу, едва успевала за ритмом этого места, словно вырванного из войны. Прямо с велосипедов торговали горячими лепёшками, чеки шли наравне с рублями, а у прилавка с гирляндами сушёной хурмы бок о бок толпились солдаты и смуглые чеченские дети... Слава на секунду задержался, отвернулся — а потом, словно фокусник, вынул из-за спины букет полевых цветов. Оранжевые, с кирпично-красными сердцевинами маки, синие-синие васильки, золотистая россыпь лютиков, скрученные, подёрнутые белым пухом листья мяты... — Слав?.. — Когда-нибудь, когда мы будем в Москве, я подарю тебе настоящий букет. Роз. Много-много. Рогозина усмехнулась поднесла цветы к лицу — от них одуряюще, крепко и свежо пахло лугом. Утром в предгорьях. Влажным шиповником и травой... — Только… Галь… Если что — никаких венков, никаких цветов мне не носи. Что я, покойник… У неё, наверное, тень набежала на лицо, а может быть, просто отразилось что-то в глубине глаз. Вячеслав сжал руку повыше запястья. — Всё будет хорошо, Галочка. Всё будет хорошо. Я же сказал — будем в Москве, подарю тебе настоящий букет. Самый красивый... Самый… Не розы. Синие цветы... Галка… Он усмехнулся, а её накрыла такая нежность, что не осталось сил — на решимость, на терпение... — Халвы хочешь?.. — Хочу... — А чебурек? — И чебурек, — кивнула, опуская букет. — А чурчхелу? — Славка, у нас пир? — Нет. Я просто хочу поухаживать за тобой. Я ведь даже не делал этого толком… — Он сунул кулёчек с халвой в карман и, не успела Галя ответить, подхватил её и закружил в узком проходе между тележек и лотков. В рябящую череду слились банки мёда, горки муки, раскидистые липы, горы на горизонте, маки, шерстяные джурабки… — Слав! Слава! — Голос прерывался, перебивался его хохотом, и таким далёким в этот миг казался госпиталь, такой ненастоящей — война... — Галка… — Слава остановился, смеющиеся глаза сузились, потемнели. — Галочка... Будь моей женой. Мир сделал круг, Рогозина едва не потеряла равновесие и схватилась за его локти. Подняла голову, ища Славкин взгляд. — Ты… Слав… А как же… — Будешь? — не понижая голос, не стесняясь, а может, не думая ни о ком, кто был рядом, повторил Крылов. Рогозина на автомате отметила, что лицо у него будто присыпано пылью, а у подбородка — островок невыбритой щетины. В голове пронеслось — такой момент, а я в кителе с чужого плеча... А потом она кивнула и несколько секунд никак не могла понять, почему Слава молчит, чего ждёт, что произошло… Он протянул ей кольцо, и Рогозина узнала украшения, что делали местные умельцы. Такая простая проволока — и такой замысловатый, перевитый, рельефный узор. Кольцо ощущалось на пальце непривычно, как будто мешалось, и она всё никак не могла соотнести быстроту случившегося с тем, что воображала, с тем, как прокручивала в голове эту сцену — в разных вариациях, c разными людьми… Слава… Вячеслав… Галина Крылова — красиво… — Возьмёшь мою фамилию? — тихо спросил он. — Галина Крылова — красиво… Всё здесь было пронзительней, острее. Звуки — громче. Запахи — чётче. Краски — резче. Какая отчаянно жёлтая кукуруза, какой серебристый войлок, какие лоснящиеся каурые лошади, какое синее, синее небо… — Галина Николаевна? Мир снова сделал круг, время стремительно отмотало тридцать лет и встало на место. — Заходи, раз пришёл. Чувство было — словно никак не отдышаться после быстрого бега. Тихонов, не глядя на начальницу, обогнул стол, поставил перед ней высокий чёрный стакан и сел напротив. — Чего молчишь? — усмехнулась полковник. — Выжидаешь, кто начнёт? — Могу я. — Нет уж. В этот раз ты будешь только слушать. И слушаться. Меня. Иначе тебе конец.