Кто я на самом деле

Когда полковник закончила, Тихонов передёрнул плечами. К её удивлению, он не выглядел испуганным. И, кажется, всё ещё не понимал, насколько это опасно; насколько невозможно отмыться, отрешиться, закрыться от этого даже десятки лет спустя. Бросив на программиста косой взгляд — Иван сидел на столе, сгорбившись, закинув ногу на ногу и подперев кулаком подбородок, — Рогозина потянулась за стаканом с остатками кофе, но не рассчитала и уронила. Глянула на свои руки: пальцы мелко дрожали. Сказывалась поездка в министерство, часы без сна. «Возраст, дорогая», — усмехнулся внутренний голос. По белой столешнице растеклась чёрная полупрозрачная клякса. Тихонов дёрнулся за салфеткой. — Оставь, — махнула рукой полковник. — Лучше скажи, что ты планируешь делать. — Вам зря кажется, что я не понимаю, — после паузы ответил Иван. — Нет, — резко качнула головой Рогозина. — Ты не можешь понимать. Ты не был там. Возможно, война кажется тебе чем-то романтичным. Может быть, думаешь, что это что-то более значимое, чем то, что мы делаем здесь… Может быть, думаешь отомстить кому-то, видя в них… — Всем, кому я хотел отомстить, я отомстил, — осклабился программист, и Рогозина осеклась. В бледном, злом свете ламп долго вглядывалась в его лицо. Залёгшие под глазам тени, которые уже не вытравить никаким отдыхом, впалые щёки. Он постригся совсем недавно, просто оболванили в парикмахерской, — от этого шея казалась тонкой, как стебель, который так легко переломить. Полковник поморщилась, встала из-за стола и подошла к программисту. Осторожно положила руку на плечо. — Ты не должен выполнять этот приказ. Вань. Пожалуйста, услышь меня. Ты, может быть, вернёшься оттуда живым. Я не сомневаюсь, ты сделаешь всё, что от тебя зависит. Но ты никогда… никогда… — голос надломился, упал до шёпота, — не сможешь отойти от этого, вернуться прежним… — Вы против патриотизма? — с кривой ухмылкой спросил Иван. — Я против бессмысленных убийств! Война в Афганистане была объявлена ошибкой. Война в Чечне… — Голос снова надломился, и полковник уже не стала продолжать. Отвернулась. Иван соскочил со стола. Борясь с желанием коснуться её, провести ладонью по спине, ободряюще сжать плечо, он только произнёс, слыша, как голос предсказуемо звучит глуше обычного: — Галина Николаевна, вы зря тратите слова. Вы же знаете… Вы могли бы не объяснять ничего. Не говорить. Я сделаю всё, что вы скажете. Она резко обернулась, и он заметил, как в глазах мелькнул страх. Страх. Почему? Чего она боялась? Кого полковник боялась в эту минуту?.. Страх сменился досадой и сразу же ней пришло опустошение, тоска, лютая, глубокая, глухая тоска… — Только… — добавил он, даже не осознавая, как всё-таки ловит её руку и сжимает сухие, холодные пальцы, — меня ведь не выпустят в Калининград. Вы договорились с коллегами оттуда… Но если меня желает заполучить сам генерал… Боюсь, ваши полномочия бессильны. Полковник дёрнула головой вправо-влево. — Ты недооцениваешь меня, Тихонов. Ивана передёрнуло от её тона. Из взгляда Рогозиной исчезла слабость. Осталась только чёрная, тягучая мгла. Галина Николаевна молчала долго; Ивану казалось, что время растянулось, его как будто протягивали через тугой, узкий шланг. Наконец полковник проговорила холодным, чужим голосом: — Мы должны попробовать. ...Ивана завернули в аэропорту Калининграда. Полковник позвонила ему через пару минут после того, как его очень вежливо, очень спокойно попросили задержаться и не оказывать сопротивления. — Иван. Он боялся, что она будет разбита. Боялся снова услышать в её голосе тоскливый, безнадёжный холод. Нет. Полковник говорила сухо и повелительно, звонко чеканя каждое слово, повышая и повышая голос. — Делай то, что скажут. Не сопротивляйся. Возвращайся в Москву. Никаких импровизаций. Ты понял? Рогозина никогда не была холодной до бесчеловечности. Стальной, закованной в латы, асексуальной, жёсткой, лишённой человеческих слабостей — но не безразличной. Полковник умела мастерски прятать эмоции, но в мимике, в глазах, в интонации скользило то, что могли прочесть только люди, знавшие её годами и достаточно близко. Тихонов никогда не тешил себя мыслью о том, что он её друг; и всё-таки он различил в голосе то, чего не считал бы чужой: у неё есть новый план. Там, где под сердцем ещё с первого разговора свернулся страх, отпустило; как будто выпил болеутоляющее, и свербящая, тупая тяжесть отступила на время. Самолёт заходил на посадку в Шереметьево. Иван откинулся на спинку кресла, смял бумажный стаканчик и закрыл глаза. Закладывало уши. Какой долгий, долгий день… Галина Николаевна ждала его на пороге ФЭС — так же, как он её ещё совсем недавно. — Я говорил, что не выйдет, — устало сказал он. — Галина Николаевна… Вы… Он хотел сказать, что она ведёт себя, словно мать, пытающаяся укрыть ребёнка. Осёкся. Полковник покачала головой. Цепко взяла его за запястья, заглянула в глаза. Тихонов давно запретил себе всякие мысли о ней — но сейчас, видимо, наложились измотанность и бессонная ночь, угрозы генерала и два перелёта в один день, её невероятная близость и её такой очевидный страх за него. Иван захлёбывался этой близостью; свет её глаз привычно смывал усталость. Какие красивые, красивые у неё глаза. Какой прямой, бесстрастный и хлёсткий взгляд. Какой знакомый до последней интонации, ноты, паузы голос. — Ты доверяешь мне? Иван не выдержал и рассмеялся. Ответ был так очевиден, что проговаривать это вслух казалось диким. Но Рогозина молчала, смотрела выжидающе, всё крепче сжимала его запястья. — Да. Она закрыла глаза, улыбнулась и кивнула. Иван вспомнил, как Ларка запрокидывала голову, улыбалась и жмурилась, когда хотела спрятать слёзы. — У нас осталось два дня. Я не пущу тебя туда, Ванька. Он молчал. — Ты знаешь… До сих пор, когда я мою виноград — чудится, что это отрубленные пальцы. Я не хочу для тебя такого. Пусть говорят, что времена не те… Пусть… что угодно. Чего бы мне это ни стоило, я не пущу тебя туда. Полковник замолчала. Её пальцы на запястьях программиста безвольно разжались. Она развернулась и вошла в ФЭС, как входила каждое утро уже столько лет. Иногда Ивану казалось: когда это прекратится, мир рухнет. И если не весь, то его — точно. А утром её снова вызвали в министерство, и полковник вернулась совершенно белая. Но ещё до того, как она расписалась на рецешен, все сотрудники Службы уже знали: на неё совершили очередное покушение. Тяжело опустившись в кресло, полковник обвела глазами собравшихся и проговорила незнакомо и хрипло: — Это была только репетиция. По-настоящему всё будет позже. Вынув из сумки широкий жёлтый конверт, она резко бросила его на стол. — Иван. Ты остаёшься в Москве — найти того, кто стоит за этим. Это приказ генерала.