Кто я на самом деле

В ботинке булькала кровь. Пришлось снять, вылить. Дальше идти было почти терпимо. Он дошёл до рынка — было непривычно тихо, почти никаких торговцев; солдат не было вообще. Где-то в глубине, за поваленными телегами, сгрудились бабки, продававшие домашний хлеб и сушёную хурму. Тут же сидело несколько детей: с половиками, с поварёшками... В последние месяцы стало совсем туго — выносили на рынок, что могли, лишь бы свести концы с концами. Крылов завернул за обломок засыпанной сеном стены, и живот скрутило от запаха жареных на жире лепёшек. Во рту мгновенно скопилась слюна. Стараясь не сильно припадать на раненую ногу, он добрался до ящика, служившего прилавком. Женщина с морщинистым, почерневшим лицом подняла глаза. Из-под платка выбивались серебристые пряди; глаза напомнили Галкины — такие же пронзительные. На газетах перед женщиной дымились кривые, разной формы лепёшки с аккуратным защипом сбоку; на блестящей подгоревшей корке пузырился жир. — Две почём? — Шесть патронов. Говорила она почти без акцента. Слава кивнул, полез по карманам. Варёные патроны они носили с собой почти всегда. Раз, два… пять. — За пять отдашь? Старуха покачала головой. Торговаться было бесполезно: местные не торговались. Крылов вывалил патроны на ящик. — Одну тогда. Давай одну лепёшку. Торговка оторвала край газеты, завернула лепёшку и подала ему. Жареный, острый запах с утроенной силой защекотал ноздри. — Забирай два. Он не сразу понял, что старуха имела в виду патроны. Поморщился, махнул рукой. Покрепче завернул лепёшку и пошёл прочь от торговки, от перевёрнутых телег, от прилавка, на котором оставил верную здешнюю валюту — варёные патроны. Кто-то варил их в кастрюле, они с Немировым — в оловянной кружке. После варки по виду патроны не отличались от обыкновенных, зато не стреляли — хлопали: падали на землю рядом с автоматом, и всё. Крылов отошёл от рынка уже достаточно далеко, когда за спиной грохнуло, и тут же затрещало пламя. Упал на землю, откатился, обернулся — только тогда успел подумать: рынок-то зачем. Там одни бабки. Бабки да дети. Но лепёшку из рук не выпустил. Всю дорогу до госпиталя перед глазами стояло лицо той старухи; почти забыл о ноге. Когда вошёл в светлый, сухой приёмный покой, увидел стул, и весь мир сузился до размеров потрескавшейся дерматиновой сидушки. Упал; прострелило в ноге. Кто-то бросился к нему, он успел только сказать — Галине Николаевне отдайте, — протянул газетный свёрток. И отключился. ...Лепёшка попала к ней разломанной, холодной, с отпечатком типографских чернил. Славку срочным рейсом увезли — на пересылке госпиталь был куда оснащённей, чем на их заставе. Рогозина не могла есть, не могла спать. Кусок вставал в горле, руки дрожали. — Галина Николаевна, привезли с малярией партию. Палаты заняты — куда класть?.. Она медленно, как сквозь толщу воды обернулась на голос из другого мира. С удивлением заметила, что всё ещё сжимает в руке раскрошившуюся лепёшку. — Да. Да. Сейчас. Минуту… Несколько долгих секунд всматривалась в пожелтевшую от времени и жира газету. Фрагмент какой-то мирной, совершенно мирной статьи. Что-то об открытии нового парка в Москве. Древние новости из иной вселенной. ...Полковник Рогозина смотрела на широкий жёлтый конверт, как на тот давний газетный свёрток. Это был привет из того пекла, из той ямы. Она знала. Круглов натянул перчатки, осторожно, брезгливо взял конверт в руки. — Взрывчатки или сибирской язвы нет, — глухо произнесла полковник. — В министерстве всё проверили. — Ты открывала? — уточнил майор. Рогозина кивнула. — Я могу?.. Ещё один кивок. Полковник отвернулась. Из конверта выпал плоский пластиковый пакет; сквозь прозрачные стенки угадывался квадратик снимка. — Это… — вытаскивая фото, разглядывая, недоверчиво пробормотал майор. — Галь, это… — Да, это я, — бросила полковник. — Это фотография со студбилета, там даже печать в углу... Иван вгляделся в смотревшую с чёрно-белого фото девушку — с вьющимися волосами, с лёгкой улыбкой. Узнать в ней Рогозину мог разве что тот, кто знал полковника с самой юности. Тихонов перевёл взгляд на угол и раньше, чем полукружье печати, различил тёмные брызги — куда более свежие, чем фото, это было ясно без всякий техники. — Кровь, — сказал он прежде, чем успел подумать. — Какие-то угрозы? С конвертом было что-то ещё? — быстро спросил Майский. Рогозина дёрнула подбородком в сторону пакета, из которого Круглов вытащил фотографию. Майский встряхнул его; на стол высыпалось несколько зелёных крупинок и пластиковая, похожая на фишку из настольной игры, цифра пять. — Что это? Полковник ещё не обернулась к Ивану, когда он произнёс: — Я выясню, Галина Николаевна.

***

— Майор Круглов? Майор Круглов заходил сюда? Голос у полковника звенел, звучал тоном выше привычного. Амелина оторвалась от экрана. — Сегодня — нет… Позвонить ему? — Телефон отключён. — В тоне полковника прорезались напряжённые ноты. Иван резво развернулся вместе со стулом, ловя её взгляд. — Долго? — Полчаса. — Надо проверить по пропуску, выходил ли из здания… Момент… Несколько щелчков по клавишам, секунды загрузки. — Последний раз его телефон включался в нашей соте два часа назад. Здание ФЭС покинул полтора часа назад... — Оксана! Но Амелина и без просьбы полковника уже проверяла почту. — Нет… ничего нового с самого утра… Галина Ни… — Что у нас тут за собрание? Круглов внёс в лабораторию отчётливый запах курева и мокрой шерсти; на отворотах чёрного пальто искрились капли. — Галя, плохие новости, — не дожидаясь ответа, стягивая с вешалки халат, мрачно проговорил майор. — В министерстве подняли связанные с тобой дела, и… — Ты был в министерстве? Почему не предупредил? Коля? — Вызвали. Я думал, ты в курсе. — Майор глянул на полковника с подозрением; пожал плечами. — Подняли дела, говоришь… И?.. Тихонов откинулся на спинку стула. Страх дезориентирует; как легко, как быстро они, все трое, поверили, что внезапное отсутствие майора связано с утренним посланием. В итоге, конечно, связано, но… не так, не тем образом… Мысли путались. Краем уха вслушиваясь в рассказ Круглова, Иван скользил взглядом по экрану. Анализатор тупил, раз за разом сбрасывая результаты; перед глазами стояли зелёные крупинки, выпавшие из пакета. Предположения были, но… — У тебя почему телефон отключён? Иван не сразу понял, что вопрос обращён к майору. — Разрядился, наверное, — рассеянно ответил Круглов, роясь в карманах. — Так… Это что ещё за… На свет появился свёрток размером с мяч для пинг-понга. Лиловая гофрированная бумага хрустела в пальцах. — Что за… — повторил майор, разрывая обёртку. На исцарапанную столешницу выпала жёлтая, шершавая карточка — судя по виду, из того же материала, что и утреннее письмо. Программисты синхронно дёрнулись к столу. Майор, щурясь, склонился над посланием. Рогозина, скрестив руки, дрогнувшим голосом спросила: — Ещё одно? — Да, — хрипло ответил Круглов, поднося карточку к глазам. С обратной стороны к ней была приклеена ещё одна фотография — явно сделанная позже первой, может быть, за год или два до основания ФЭС. На ней Рогозина была вполне узнаваема: та же причёска, светлая блузка, знакомый кулон. Нарисованная тёмными чернилами цифра четыре почти терялась на фоне чёрного пиджака. — Четыре?.. — Обратный отсчёт, — с ледяной усмешкой проговорила полковник. — Отсчёт… Коля… Зайди ко мне. И, одёрнув пиджак, стремительно вышла из лаборатории.

***

По конторе расползся призрак безымянной, глухой угрозы. Служебной корреспонденции всегда было с избытком, но сегодня каждый входящий пакет вызывал излишне пристальное внимание. Часы показывали четыре, но новых посланий с фотографиями полковника не было. Отсчёт — если он был — замер на четвёрке. Тихонов жил с предчувствием грозы. Рогозина не давала никаких комментариев, почти не выходила из кабинета. Ни первое, ни второе послания не содержали прямой угрозы, но в том, что дело касается безопасности полковника, не сомневался никто. Помня её утренние слова о приказе генерала, отменявшем его отъезд, Иван ждал, что с ним свяжутся, возможно, дадут указания, но молчание окружало со всех сторон — неестественное молчание, глухая тишина, отсутствие новостей. И отсутствие её реакции, хоть какой-нибудь. Кроме того откровенного испуга утром — ничего. Ничего… Он сам отправился к ней в начале пятого. Как и всегда в конце месяца, Рогозина сидела с ворохом отчётов, одной рукой быстро набирая что-то на клавиатуре, другой прижимая к уху телефон. — Галина Николаевна, я не вовремя?.. — Заходи, — одними губами велела она, отодвигая бумаги. — Сейчас… минуту. Да, товарищ генерал, да... Она морщилась, слушая напористую, быструю речь собеседника, периодически тёрла лоб. Махнула Тихонову на стул. Иван, теребя в руках распечатку, сел. Попрощавшись с генералом, Рогозина положила телефон экраном вниз, тяжело вздохнула. Пару секунд сосредоточенно молчала. Затем резко вскинула глаза на программиста: — Ну? — Идентифицировать отправителя не удалось. Но в том, что и утром, и сейчас послание отправил один и тот же человек, — ручаюсь… — Что с порошком? — Работаем. Как только закончу анализ, смогу сказать точно. Предварительно… Почти уверен, что это синтетический наркотик. Судя по компонентам, с... м-м… с узким и вместе с тем очень широким спектром действия. — Узким и широким? Как это? — Галина Николаевна, это пока только предположение, я смогу точнее, когда… — Говори! Иван бросил взгляд на распечатку. — Я думаю, что он бьёт по страхам. Гипертрофирует их, заставляет верить в их реальность. То есть вам кажется, будто что-то, чего вы боитесь, произошло, и… — Довольно странный механизм, — перебила Рогозина, задумчиво вертя карандаш. — Страх — это предчувствие страха. Разве нет? Когда событие наступило, бояться перестаёшь, включаются иные механизмы. — Страх — это барьер, — медленно проговорил программист. — Барьер для каких-то действий, даже для мыслей. Если страх снять, становится возможным то, чего никогда не сделал бы в привычном состоянии... Рогозина кивнула, судя по взгляду — где-то глубоко в своих мыслях. Встряхнулась. — Что-то ещё? Иван пожал плечами. Встал. — Хотел спросить, как вы. Хотел убедиться, что… Полковник подняла брови; в лице мелькнула улыбка. — В чём же? «В том, что вы не наделаете глупостей. Не решите скрыться, боясь навлечь угрозу на всю ФЭС. Не попытаетесь справиться со всем этим в одиночку». — Что с вами всё хорошо, — неожиданно для самого себя выдохну Иван. — Боюсь за вас. — Брось. — Прозвучало безжизненно, холодно. — Рано или поздно это должно было случиться. — Вы ведёте себя, как будто ничего не произошло. Это пугает. — А что я должна делать? Бояться? Метаться, пытаться убежать? — удивлённо спросила полковник. Он мотнул головой. — Ещё вчера вы боялись за меня. И… Вы предпринимали что-то. Пытались как-то… защитить. А сегодня, когда вам грозит куда более близкая опасность, вы… — Я делаю то, что считаю нужным. Тон у неё ещё оставался лёгким, но в нём скользили ноты недовольства. «Это не твоё дело, — говорил её тон. — Не лезь не в своё дело». Что же… И всё-таки — весь этот день она вела себя достаточно странно. Иван был уверен: она, как и всегда, закрывается, прячет свои истинные эмоции. Но временами выдержка отказывает, панцирь соскальзывает, и её недоумение, её растерянность, дёрганность вырываются наружу... День почти кончился, а они не нашли почти чего. Скинув на Оксану прочие дела, Иван позился с уликами, но результат стремился к нулю. Анализ почерка по кое-как выведенной на фото четвёрке — ничтожно. Отпечатки — только Рогозиной, и больше ничьи. Бумага — сделана на заказ, в частном порядке; ни один бумажный завод не выпускал конверты подобного состава. Фишка из игры — тоже пусто; таких — тысячи… Оставался только порошок — и Иван всё ещё воевал с анализатором. Под каким-то надуманным, глупым предлогом он зашёл к ней час спустя и застал всё в той же позе — склонившейся над отчётами, сосредоточенной и хмурой. — Когда я уезжала после отпуска, забыла ключи от квартиры, — вдруг, не поднимая головы, сказала Рогозина. — Заметила только на вокзале. Очень испугалась. Просила потом отца прислать посылкой. Было очень, очень страшно остаться без ключей от дома. Вдруг я приеду — а там никого, и никто не откроет… Она тряхнула головой, хмуро забарабанила по столу. В эти последние дни разговаривать с ней становилось всё труднее; она словно одновременно вела два диалога: с реальным собеседником и с тенями из своей памяти, с тем, кого не было рядом, а может быть, не было вообще. — К делу, — резко велела она, вставая. — Что-то новое? — Ничего, — пожал плечами он, вглядываясь в лопнувшие сосуды в её глазу. — Мне нужен результат, — глухо проговорила полковник. — Всё это куда глубже, чем кажется… куда глубже... Она хлопнула ладонью по стопке бумаг, и Тихонов вздрогнул, приходя в себя. — Мне нужен результат! Иди! Иван улыбнулся усталой, мрачной улыбкой. Мысль о том, что ей угрожают, разъедала всё внутри, мешала нормально думать; может быть, из-за этого он не мог ничего найти. Может, её наконец достанут, убьют — уже завтра. — Вам нужен не результат, — хрипло проговорил Иван, обходя стол, медленно приближаясь к Рогозиной. — Вам нужен отдых. Нормальный отдых и сон. Он ждал взрыва. А полковник почему-то только кивнула. — Да. — Так в чём проблема? — Я боюсь, — просто ответила она. — Боюсь остаться одна. Боюсь, что может зацепить на улице. Дома... Рогозина стояла чуть сгорбившись, ладонями упираясь в стол, улыбаясь. Хотелось крикнуть: вы же в состоянии позаботиться о своей безопасности! — Я… один звонок, и… — Не надо. Даже если мне осталось немного, не желаю сидеть в клетке, — произнесла она. «ФЭС — та же клетка», — подумал Тихонов и, заглядывая в бездну, предложил: — Едем ко мне. Отдохнёте. Я вам обещаю, за это время с вами точно ничего не случится. Кивок Рогозиной не оставлял сомнений в реальности происходящего. — Тогда сразу после конца рабочего дня?.. Ещё один кивок. — Но у меня условие, — произнесла она, когда Иван стоял уже в дверях кабинета. — Раз уж ты вызвался быть моим провожатым… Заедем кое-куда. — Куда? — Что-то ухнуло и перевернулось; предчувствие окатило ледяной волной, ноги ослабели. Пришлось вцепиться в косяк, чтобы не показать слабости. — Я у мужа не была уже год, — ответила полковник, отвернувшись, глядя в подсвеченную, испещрённую пометками карту Москвы. — Заедем на кладбище. Ладно?..

***

— Это была киризная война, Вань. Подземная. Скрытная. Нечеловеческая. Я Славу хоронила два раза. Первый раз привезли цинковый гроб… а оказалось… там, внутри, не тело, а шубы везли… Я наслушалась от других, что иногда просто землю в форму кладут, и в гроб, чтоб хоть что-то привезти. И… В общем… открыли — а там шубы. Контрабандой. Груз двести не проверяют. Какая надежда вспыхнула… Я, — полковник с кривой, болезненной улыбкой прижала руку к груди, — до сих пор помню, как вот тут загорелось, полыхнуло: жив! Живой, может быть… Рогозина качнула головой, рука бессильно, как у куклы, упала вдоль тела. — А второй раз, — тихо проговорила она, — уже по-настоящему. Военный оркестр. Почести… Мне так и не сказали правду, где он умер, как. Сказали — в бою. Но Немиров не поклялся… а я не поверила… Рогозина отошла в сторону. Стояла, глядя в землю, водя носком туфли по вялой траве. — Когда вы успели спросить у Немирова? — тихо окликнул Иван, подходя к ней. — Я… я знаю, где он сидит. Я могу… — Можешь. — Полковник обернулась, накрыла его руку своими, сжала крепко, так, что стало горячо и почти больно. — Но — нет. Ты понимаешь… Так я могу думать, что… что он погиб достойно. Что не мучился. Что не попал в плен, что его не пытали… Иван впервые слышал, как голос у неё сорвался. — Держись подальше от этого. — Когда Рогозина произнесла это, голос уже окреп. Иван, преодолев себя, поднял на неё глаза. Полковник выглядела как всегда, разве что взгляд, взгляд стал ещё резче, чем обычно. Словно рентген. Небо хмурилось, и где-то вдалеке набирала обороты гроза, но на кладбище ещё было тихо. Густые, мутно-белые тучи стягивались над головой. — У меня там было три желания: есть, спать и скорее бы всё это кончилось. Вот. Кончилось. Она махнула в сторону гранитной стелы — высокой, по плечи, с высеченным портретом. Сухо произнесла: — Я ему цветы никогда не носила. Он ещё там сказал: если так — никаких венков, никаких гвоздик. Что я, покойник… Галина Николаевна нервно, невесело, жутковато усмехнулась. Взяла Ивана за плечи, развернула лицом к выходу с кладбища. — Всё. Пойдём. Не могу больше. Тихонов некстати вспомнил, что не так давно у неё погиб и отец. Он тоже где-то здесь?.. Рывком, через плечо Иван обернулся к памятнику. Облупленная чугунная решётка, застеленная листвой чёрная лавка, жёлтая густая трава с семенами клёнов. Вот это, выходит, и есть её семья, её прошлая жизнь. Они шли к такси, а Тихонов всё никак не мог отделаться от этих мыслей — а ещё от той, что полковник ведёт себя слишком, слишком… не так. Она боится выйти из Службы одна — но просит заехать на кладбище. Она не хочет просить об охране — но соглашается ехать с ним. Она требует результат — но словно не думает о деле. Она вообще как будто не воспринимает то, что происходит всерьёз. Как будто самое страшное уже случилось.