Кто я на самом деле

Рогозина сняла с обогревателя жестяной противень, поворошила листья. Это происходило едва ли не каждый вечер, но с самого первого раза в память Тихонову накрепко врезалось то, как её длинные пальцы зарывались в сухие, короткие и крепкие, в пепельном налёте стебли. — И фото её сохрани на сетчатке, — процитировал Иван в ответ на свои мысли. — Опять бормочешь? — рассеянно спросила полковник, осторожно перенося противень на стол. — Надеюсь, это не побочный эффект... — Нет. Я всегда бормочу, — чуть усмехнулся Тихонов. Галина Николаевна всё так же рассеянно улыбнулась, глянула на него краем глаза и взяла нож. Подумав, отложила, принялась мять табак пальцами. — Дай-ка бумаги… Иван потянулся и привычным жестом сорвал листок со старого перекидного календаря. Конечно, тут были и новые, обыкновенные календари — перекидные, карманные, цифровые. Но по стенам комнат и кабинетов нарочно висели старые, подобранные по високосным годам: чтобы дни недели совпадали с числами и, при желании, можно было вот так вот оборвать лист на цигарку. — Крепкий, — удовлетворённо произнесла Рогозина. — Осторожней. — Да уж как-нибудь, — хмыкнул Иван, протягивая ей лист. Полковник, не глядя, взяла листок, постелила перед собой, принялась ножом крошить табак. Впрочем, табаком это только называлось, на деле это был особый, выращенный под мерцающим светом сорт, нейтрализующий токсины. Рогозина молча скрутила цигарку. — И когда вы так наловчились, — не удержался Тихонов. Она обернулась, усмехнулась. Закуривала долго, обстоятельно, будто обдумывая ответ. Иван уже приготовился к целой истории, но ответ оказался до обидного кратким: — Муж научил. «Чему же ещё он вас научил? — обводя глазами мрачную низкую комнату, в который раз спросил себя Иван. — Чем он вообще занимался — ваш муж? И вы — вместе с ним?..» Число вопросов, как всегда, превышало ответы, но в кои-то веки он не испытывал настоящего любопытства. ...Они жили здесь уже неделю: Иван — безвылазно, Рогозина — периодически исчезая из институтского городка на час, два, три. Однажды она уехала на полдня, попала под ливень, вернулась озабоченной, мрачной, мокрой, с огромным тортом в руках. — Это что? — намекая больше на её выражение лица, нежели на торт, уточнил Тихонов. — Надеялся, я забуду про твой день рождения? — усмехнулась полковник. — Надеюсь, в этот торт точно не подмешано ничего лишнего, — в тон ей ответил Иван, расчистил место на рабочем столе и достал кипятильник. Негромко, не глядя на неё, проговорил: — Спасибо… — Нужен же в жизни хоть какой-то праздник, — серьёзно и так же тихо произнесла она. Уже громче и веселей добавила: — А подмешано или нет… Какая разница? У нас с тобой есть табачок… Это звучало так странно и так забавно из её уст, что Иван не выдержал — рассмеялся. Полковник загремела чашками, достала коробку с заваркой. — Как первобытные люди, — покачала головой она, вытаскивая кипятильник из одной чашки и осторожно опуская в другую. Взяла нож — тот самый, которым по вечерам крошила табак, — протянула Ивану. — Режь. — Лучше вы. — Нет, — покачала головой она. — Резать торт должен именинник. И обязательно загадай желание. Иван посмотрел на неё с удивлением: неужели верит в приметы? Но Рогозина уже не глядела на него, думала о чём-то своём. В последнее время она часто уходила в свои мысли. Иногда вот так вот смотрит — особенно в лунные ночи, когда зрачков в свете луны не различить, глаза пустые, словно у идола, — и не поймёшь, к кому обращён её взгляд. К нему — или к тем теням, шелохнувшимся в далёком прошлом. За их окном стоял густой чёрный лес, в сумерках он казался вырезанным из картона, приклеенным на горизонт. По вечерам за него заходило розовое, с пятак, солнце, а потом кроны покрывало серебром, нитками дождя или крошевом первого снега. С каждым днём, что Иван безвылазно сидел в институте, на душе делалось тише, глуше. Мир забывался, отсюда не верилось в его существование. Только Рогозина была живым доказательством того, что всё было — и ФЭС, и бесснежная скупая Москва, и череда раскрытых и нераскрытых дел, и бабушкин двор с вилами и граблями, прислонёнными к стене амбара, и крыша сарайки, с которой звёзды казались так близки, и смеющиеся глаза сестры, так похожие на мамины... Пока Иван, размышляя, выпал из реальности, она разложила куски торта по тарелкам, заварила чай. Пододвинула ему стеклянную, белую с чёрной каёмкой кружку, окликнула: — Вань. Ешь… — Да, да… Спасибо, — растерянно отозвался он, болтая ложкой в густом, крепком чае. От кофе пришлось отказаться: в сочетании с синтетическим наркотиком, который выводился из организма полностью лишь спустя месяц, он давал побочку в виде головных болей и повышенного давления. А чай приходилось пить крепким, как и тот табак: антиоксиданты блокировали свободные радикалы. Да, ему пришлось много что вспомнить за последние дни: и про свободные радикалы, и про фармакологию, и про другие разделы биологии, химии, микрухи… И всё-таки — несмотря на мрачность этого места, несмотря на то, что вопросов, как и всегда, было куда больше, чем ответов, несмотря на то, что, чтобы забивать последствия зелёного порошка, приходилось глотать вязкий чай, курить этот крепкий, горчащий табак, постоянно держать себя в узде, — Иван чувствовал себя так легко, как, наверное, только в детстве и ранней юности, когда была жива мама, когда ещё была нормальной сестра. Он был рядом с той, которая составляла смысл жизни. Он проводил с ней сутки напролёт — это было продиктовано необходимостью, полковник постоянно обращалась к нему с вопросами биологического толка, Тихонову приходилось штудировать справочники, присутствовать на нудных совещаниях старых друзей её мужа, сопоставлять, анализировать, давать результаты… Впрочем, в этом не было ничего нового; работа в ФЭС, по сути, была той же самой экспертизой, разве что более широкой; здесь же он сосредоточился исключительно на синтетических наркотиках... — Если нам удастся сделать противоядие к этой дряни, — раз за разом повторяла Рогозина, — ты сам понимаешь, это станет огромным шагом в борьбе с наркозависимостью… «Вы знали, кого втягивать в это, — раз за разом мысленно, в ответ повторял Иван. — Вы знали…» Его этот крючок всегда цеплял слишком больно, держал слишком крепко. Не соскочить. — У меня только один вопрос, — спросил он однажды в конце особенно долгого дня, когда полковник уже собиралась идти к себе. — Это вышло случайно? Я имею в виду… Тот запрос генерала, чтобы я поехал в горячую точку… И то, что потом вы оказались у меня дома, и подкинули этот наркотик… — Разве я напрашивалась к тебе? — подняла брови Рогозина. Это не было прямым отрицанием, но и прямым «да» не было тоже, а давить он не посмел. Да и что бы дало это знание? Очередное приключение, очередная заварушка, в которую он оказался втянут благодаря полковнику, оказалась той самой возможностью, о которой он так мечтал. Просто быть рядом с ней — по праву, ради общей цели, ради общего блага, можно сказать. Работать с ней бок о бок; она, кажется, ловила от научной работы кайф, и он удивлялся, почему Рогозина не осталась в научном мире, почему нырнула в мутные воды оперативной криминалистики… — Кстати, — как-то спросил он, поднимая голову от «Основ психофармакологии», — а кто сейчас в ФЭС? Кто руководит? — Николай Петрович, разумеется, — ответила полковник, заправила за ухо прядь и вновь погрузилась в перевод научной статьи. ...Здесь, в тишине, в окружении леса, в полуубаюканном, замороженном состоянии, во снах то и дело приходила Ларка. Иван радовался таким снам: сестра была лучше видений. Она пришла и той ночью, после именинного торта и так и не загаданного желания: сидела где-то на крыше, болтала ногами над пропастью — Лариса всегда жила вот так, на глубине, на грани, балансируя между падением и полётом... — Ты счастлив тут? — спросила она. Тихонов запрокинул голову, опёршись на вытянутые руки, зажмурился. Осторожно, словно пробуя лицевые мышцы, улыбнулся. Ночной воздух пах влажной травой, колокольчиками, полынью. Низко висели звёзды. — Да. Да, я счастлив, Ларка. ...Он просыпался в новый день, и каждый раз первой неизменно была мысль: это закончится. Может быть, ещё не сегодня, но скоро. Это не может длиться вечно. Пренебрегая работой, пренебрегая целью и, может быть, доверием полковника, Иван всё-таки не мог сдержать себя: он выискивал мгновения, ловил секунды, складывая в копилку воспоминаний каждый миг, когда мог смотреть на неё; каждое её выражение лица. Здесь, на территории института, Рогозина красилась редко и минимально — разве что перед совещаниями или когда они выходили и обочиной мокрой осенней дороги километра два шли до ближайшего супермаркета. Без косметики она казалась ещё притягательней, ещё больше сводила с ума. Но… Ему как-то удалось взять себя в руки в первый же вечер по приезду, та сцена в машине поставила блок — по крайней мере, на явь. А память… А в памяти привычно запечатывалось что угодно: пальцы, наклон головы, линия плеч, растрепавшийся пучок, то, как она зажимала в уголке губ сигарету, как пламя зажигалки на мгновение выхватывало из осенней ночи её лицо; то, как она потирала лоб, собирая в складки кожу; то, как сидела с книгой, как закручивала нитку чайного пакетика вокруг ручки глубокой стеклянной чашки. Как-то на подоконнике распустилась мелкая белая орхидея, и Галина Николаевна так смотрела на этот крохотный цветок… Морщины на лбу разгладились, из взгляда пропала настороженность, собранность, тревога. Она смотрела, словно обычная женщина — задумчиво, нежно; на миг ему показалось — чуть обиженно. Почему? Кому дано постичь её суть? Это так мелко в масштабах мира — совсем как цветок орхидеи на огромном институтском дворе. Но это было так огромно в масштабах его, его собственного мира, что стало навязчивой мыслью. Тем досадней было, что в памяти запечатывалось что угодно — кроме её лица. Иван пытался описать его словами, но не мог — слишком бледным подобием это было, слишком оскорбительным шаржем. Её приподнятные брови, её подбородок с трогательной ямкой, её прищур, её дурацкая, такая раздражающая, такая милая привычка нюхать подаренные цветы… За ней и тут ухлёстывал какой-то хлыщ — товарищ Немирова, мимоходом бросила она в ответ на его злой взгляд. У него не хватало слов, чтобы описать, как она выглядит, выделить черты, понять, что привлекает в её, в сущности, неправильном и уже немолодом лице. Когда она уходила спать, Тихонов чиркал в блокноте, пытаясь найти эпитеты, хоть как-то выплеснуть накопившееся за день. Иногда ему казалось, что его просто разорвёрт от этого щекочущего, платонического ощущения: быть рядом. Видеть её расположение, её редкие, дружеские знаки внимания, её улыбки. Слышать её голос. Невзначай касаться её плечом, или рукавами — как в той старой песне. — Мне нравится, что вы больны не мной. — Опять бормочешь?.. Это стало их маленьким ритуалом, их якорем в рутине дней. В отличие от Рогозиной, знающей всё и всегда, Иван играл вне условий; всё, что он знал — они в закрытом институте, где когда-то и разработали синтетический наркотик на базе препарата, созданного её мужем и Немировым. Наркотик попал в руки её давних врагов, на карте стояли честь, карьера, погоны, кресло, да и само существование ФЭС, жизнь, разумеется, — всё, как обычно. У них есть месяц, на который Круглов готов обеспечить алиби, — и за этот месяц они должны найти способ не только нейтрализовать наркотик, но и вывести на чистую воду тех, в чьи руки он попал. Вывести на чистую воду, возможно, означало «сфабриковать доказательства». Разумеется, она не произнесла этого, но он всё понял. Из её краткого рассказа в первый вечер Тихонов узнал, что Крылов и Немиров работали над Озверином — так они называли между собой препарат на основе фенипама, призванный блокировать страх. Разумеется, он был нужен в военных целях, но, как и многие военные разработки, просочился в гражданскую сферу. Их судили, но оправдали — конфликт в горячей точке всё ещё длился, и армии было некстати терять опытных офицеров. А после они продолжили эксперименты — в строгой тайне, и Рогозина, к тому времени уже жена Крылова, не знала почти ничего. Когда его взяли в плен, за ней даже не пришли, — возможно, он сумел доказать, что она не при делах. — Я не знаю, как он это сделал, — глядя в пол и покусывая костяшки пальцев, проговорила полковник. — Не знаю. Но за мной действительно не пришли, хотя я не пряталась, не пыталась уехать… Знаешь, — она вскинула голову, глаза блеснули, — его плен — для меня это был конец. Я тогда не мыслила жизни без Славы. Если бы кто-то сказал мне тогда, что я проживу ещё так долго, что столько всего ещё будет впереди… Галина Николаевна усмехнулась, дёрнула плечом, словно спорила сама с собой. — Не поверила бы. Нет… А потом забрали и Петю. Но он вернулся, а Славка — нет. Мы не говорили об этом никогда. Я боюсь. Боюсь узнать, как Славка умер… Ему показалось, в глазах у неё стоят слёзы. Стало неуютно и страшно, покачнулся мир. Лицо полковника было спокойным, ровным, лицо не плакало; только по щеке скатилась капля, другая… Отчаянно хотелось вскочить, обнять её, как-то утешить, но в горле поднялась жгучая горечь, тяжесть и стыд пригвоздили к месту. Рогозина покачала головой, вытерла глаза. — Поэтому я отказалась, когда ты предлагал найти Петю. Нет. Я не хочу этого знать. Я предпочитаю думать, что мой муж... погиб достойно. Она сглотнула, потянулась за стаканом с водой. — Прости. Разоткровенничалась. Давай за работу... ...Да, у них был месяц, на который Круглов, по заранее продуманному сценарию, был способен обеспечить алиби. А после нужно было возвращаться в игру, и неважно, будет ли к этому моменту оружие в их руках... В руках их врагов оружие было всегда, но в этот раз жизнь, та самая, что вечно стояла на кону, подарила Ивану эту лакуну в месяц, несколько недель сказки, три десятка дней, в каждом из которых Рогозина безраздельно принадлежала ему, бессчётное множество часов, когда всё, что он думал и делал, было с ней, о ней, для и ради неё. Утекающая бесконечность секунд, в каждую из которых он мог касаться её, ловить её взгляд, говорить, слушать… не верить. Рогозина знала всё и всегда; Иван пребывал в неведении. Но было кое-что, что давало ему преимущество. Кое-что, чего она, стальная, верная, постоянно занятая мыслями о судьбах мира, никогда не смогла бы постичь. Он смотрел на неё, он любовался ею, он знал, что мир без неё лишится света. Она смеялась — смеялась за окном погода. Лёгкая усмешка на идеальных, бледных, слегка обветренных губах — и ветер поднимал рябь на мелком пруду за окном. Задумчивость в ледяных, голубых, искрящихся глазах — и в белёсое прозрачное небо словно добавляли голубизны. Когда она тревожилась, грустила, прикусывала губу, думая о чём-то, уносившем её в глубину прошлого, — стихал ветер, переставали шушукаться остатки листвы, замолкало всё вокруг. Весь мир вращался вокруг неё; она была сердцем, ядром, якорем. Если бы он умел — он писал бы о ней оды, поэмы, четверостишия, на худой конец. Он пытался — но рвал, комкал, отрекался прежде, чем заканчивал, уверенный: ей писали любовные послания — не раз, не два, не десять, куда более высоким слогом и куда более достойные... Её присутствие рядом сконцентрировало, выкристаллизовало всё, что пробивалось в его душе сквозь корку горя. Она, именно она разбила эту корку; он начал смеяться в ФЭС, он пытался острить, когда ситуация располагала, он почти перестал видеть во сне мать, приходившую, умолявшую о прощении… Эти недели в едином, тесном пространстве, почти всегда наедине, без лишних ушей и глаз… Порой с его языка почти срывалось непоправимое, ознаменовавшее бы точку невозврата. Но он держал себя, выматываясь с каждым днём всё сильней. А она… Она была так близко, с вьющимися от сырости волосами, с солнечными бликами на шпильках, с чёрточками синей гелевой пасты на руках и щеках, с темнеющими в непогоду глазами, со зрачками, расширявшимися в темноте, с острыми скулами, резкими, рваными, иногда неуклюжими движениями — он и не замечал раньше, а ведь она действительно роняла то одно, то другое… Я люблю вас, шептал он ночью, какой-то частью своего существа надеясь, что шёпот пробьётся сквозь стену, достигнет её ушей, найдёт ответ. Утомлённый, сломленный, с кругами под глазами от всё усиливающегося недосыпа — Тихонов не мог спать, таращился в потолок до последнего, до тех пор, пока не проваливался в густую беззвучную черноту. Но даже в ней, в бесчувственной усталости, она приходила порой и заставляла вспоминать, заставляла всё-таки верить... О случившемся в машине Иван думал с содроганием; запрещал себе думать; не думал. Но оно прорывалось на грани яви и сна, когда он был невластен над усталым разумом. Устав бороться с собой наяву, он всё-таки уступал во сне, и… ...И, просыпаясь, неизменно ловил себя на первой, знобящей, колкой мысли: это закончится. Может быть, ещё не сегодня, но скоро. Это не может длиться вечно. Если она уйдёт, всё останется прежним. Но, если в этот миг кто-нибудь скажет ему: впереди годы, впереди тысячи событий, — Иван не поверит. Как там она сказала?.. «Я тогда не мыслила жизни без Славы». Я не мыслю жизни без вас. И никогда не мыслил. Пока вас не было — я не жил.