Кто я на самом деле

Как и всякий в конторе, Иван, разумеется, знал: знаменитый пучок полковника держат десятки шпилек. Но то, как мастерски Рогозина управляется с этим множеством, воочию увидел впервые — и был совершенно поражён. — Вас в аэропорту не останавливают? — А?.. Она вскинула глаза — несколько выбившихся петухов, шпилька во рту, сосредоточенный, устремлённый куда-то внутрь себя взгляд, — вопросительно повела подбородком. — Да нет. Ничего. — Если ничего — нечего стоять. Вынеси пока чемоданы… «Чемоданы» было сказано громко: в итоге у него набрались рюкзак и дорожная переноска с ноутбуком, да полковник, когда они заехали к ней, докинула спортивную сумку. Сумка была сложена аккуратно, ровно и плотно, Галина Николаевна не добавила к ней ни одной вещи — из чего Иван сделал вывод, что собралась Рогозина уже давно, а может быть, эта сумка всегда стояла наготове. Он хмыкнул, оглядывая прихожую — давненько здесь не был. Прибавилось мрачности и пыли, куда-то вынесли громоздкий шкаф... Открыл дверь и в один приём вынес вещи на лестничную площадку. — Готово. — Я тоже. — Полковник вышла из ванной полностью собранной: в джинсах, дорожном рюкзаке, с хвостиком вместо привычного пучка. Поймав взгляд Ивана, усмехнулась, быстро махнула рукой: — Давай, давай… Можешь уже выходить, я закрою и спущусь… Закинув на плечо рюкзак и ноут, Тихонов взял её сумку и по ярко освещённой лестнице спустился на скользкое, заледеневшее крыльцо. Стоял, глядя на мигающий фонарь, слушая, как где-то наверху Галина Николаевна возится с ключами. День, и без того начавшийся ещё вчера, выдался невероятно долгим — а ведь это ещё не конец… Стрелка почти перевалила за новые сутки, но это ничего не меняло: с годами обходиться без сна становилось всё тяжелей. Тихонов потёр лоб, хмуро обернулся — опять полковник втягивает его в приключения. И не сказать, чтобы сейчас он был так же рад этому, как, например, лет десять назад. — Да, тогда энтузиазма было побольше… — Что-то сказал?.. Она спустилась, на ходу защёлкивая мелкую дамскую сумку и одновременно проверяя телефон. — Да нет. Ничего, Галина Николаевна. Ничего. Полковник быстро глянула на него, кивнула в сторону соседней многоэтажки. — Нас должны подобрать за тем углом. Игнорируя ступени, Иван спрыгнул с высокого крыльца и уже хотел пойти в указанном направлении, но Рогозина резко схватила его за плечо. — Что? — развернулся, ожидая увидеть дуло, захватчиков, свидетелей, что угодно… — Просто хочу предупредить, — едва различимо, почти не шевеля губами, произнесла она. — Я очень надеюсь, что это не так. Я надеюсь, что мы чисты и хвоста ещё нет. Но… Я могу ошибаться. Если так, то мы уже персонажи игры. — Давней партии, — кивнул Иван. Рогозина прищурилась, ухмыльнулась: — Никогда в тебе не сомневалась. Веди себя естественно. Если что-то пойдёт не так… Если что-то выбьется из колеи, помни — это игра. Да? — Да, Галина Николаевна. — Что бы ни случилось. Она хлопнула его по плечу, забрала свою сумку, предупреждающе выставила ладонь, пресекая всякие пререкая. Непонятно шепнула: — Успеешь ещё наиграться в рыцаря… Пошли. Полковник шла чуть впереди, указывая дорогу, и в темноте, в джинсах, в коротком спортивном пиджаке и с собранными в хвост волосами она напоминала совсем девчонку — особенно сзади. Очень высокую девчонку. И страшно тощую. Тихонов только сейчас заметил, как она похудела — за какое время? На работе это не бросалось в глаза — там её бесформенные, огромные костюмы на размер больше скрывали худобу, обрисовывали широкие плечи, прятали линии фигуры. А здесь… В который раз он подумал о том, что Рогозина ведёт не то что двойную — тройную, четверную жизнь. И что происходит с ней за порогом конторы, не знает никто. Или почти никто: «Николай Петрович знает тоже» — всплыло в памяти. Иван поморщился, словно раскусил гнилую сливу, и прибавил шаг. Как глупо ревновать к тому, кто не имеет шансов, особенно если шансов не имеешь ты сам.

***

В машине стояла мгла; лишь бегали огоньки по приборной панели да слепили, отражаясь в несущихся навстречу витринах, фары. Полковник открыла перед ним заднюю дверцу, и Иван был уверен, что сама она сядет спереди. Но, дождавшись, пока он устроится на сиденье, Рогозина нагнулась и забралась в салон следом. — Я думал, что… — Не будем привлекать лишнего внимания. Иван пожал плечами, положил рюкзак на колени облокотился на него, лбом прижавшись к стеклу. Машина мягко, почти бесшумно тронулась, водитель не задал ни единого вопроса и практически сразу поднял прозрачную переборку между передним и задним сиденьем. — Нам долго ехать? — спросил Тихонов, не вполне понимая, можно ли говорить вслух. — Посмотрим, — неопределённо ответила Рогозина, вглядываясь в летящую мимо улицу. — Где-то около часа, если всё будет гладко. — Сплошными загадками говорите, Галина Николаевна… — Что есть, то есть, — вздохнула она, подтягивая к себе сумку и дёргая молнию. Достала из бокового кармана бутылку минералки. — Хочешь? В эту точно ничего не подсыпали. А в горле и вправду пересохло. Он даже не заметил... — Не откажусь. Открутив крышку и сделав пару глотков, Иван снова прислонился к окну. Искрящееся, слегка влажное стекло приятно холодило лоб. В отражении он видел, как полковник достала телефон, переписывалась с кем-то, потом плечом прижала трубку к уху и снова полезла в сумку. Быстро заговорила: — Всё в норме. Тьфу-тьфу… Да. Спасибо, Коль. Через час при лучшем раскладе. Да, как договаривались. Если не выйду на связь через месяц, бей тревогу. Да, Тихонов тоже считается. Иван услышал в её голосе смешок и обернулся. На лице Рогозиной застыла странная, напряжённая улыбка, совершенно нехарактерная для полковника. Он успел подумать, что она никогда не улыбалась вот так — застывше, сосредоточенно, хищно. А после что-то перещёлкнуло в мозгу, потянуло внизу живота, по рукам прошла дрожь, как будто в онемевший локоть вогнали иглу. Он посмотрел на полковника другими глазами. Словно убрали фильтр, который он запрещал себе поднимать. Она обернулась, поймала его шальной, расфокусированный взгляд и сориентировалась в секунду. — Тихонов! Иван дёрнулся, пытаясь сбросить наваждение, но она была слишком близко. Внезапно обострившимся нюхом он уловил слабые, почти выветрившиеся нотки её парфюма. Почувствовал исходивший от рук запах крема. Глубоко вдохнул, втягивая аромат её шампуня. — Я… я… Полковник схватила его за плечо и грубо встряхнула. Рявкнула: — Спокойно! Иван! Смотри на меня! Иван! Он и без того не мог отвести от неё глаз. Машина по-прежнему неслась по ночной Москве, но всё, что творилось вокруг, смазалось, перестало иметь значение: в фокусе была только она, только Рогозина, так чётко видимая в темноте, словно в салоне горели стоваттные лампы. С хрипов выдохнув, он подался вперёд, всё больше оглушаемый её близостью. Цепко держа его за плечо, свободной рукой полковник откручивала пробку с бутылки. — Иван! Держаться! Держаться! Он пытался, он знал, что это наркотик, но вместе с тем он знал, что это его запертые желания, его суть, его страсть… Полковник плеснула водой ему в лицо, и секунду Тихонов тряс головой, пытаясь скоординироваться. Машина резко повернула, Ивана ударило о стекло и вдавило в спинку сиденья. Полковник успела схватиться за поручень над окном и удержалась, вода пролилась на её джинсы, на сиденье, окатила его с головы до колен... Молча, дрожа, Иван сидел, боясь пошевелиться, балансируя на той грани, где разум ещё способен отдавать приказы. В салоне пахло цитрусом. Размазанные неоновые огни с обеих сторон полосами неслись навстречу. — Ты справишься. Контроль! Контроль! — шептала она, и, может быть, он действительно справился бы, если бы автомобиль не тряхнуло снова. На этот раз Галина Николаевна не удержалась, и её швырнуло ему на колени. — Ч-чёр… Она не договорила. Иван наклонился, одновременно пытаясь глотнуть хоть немного воздуха и схватить её за руку. Она сама ухватила его, сжала, крепко, до синяков, но ногти, вонзившиеся в кожу, уже не могли отрезвить. Он наклонялся ниже, видел, как расширились её зрачки, чувствовал, как слабеет хватка… Тело онемело, во рту было сухо, в лёгких — пусто. От недостатка кислорода мир вокруг охватил туман, но её лицо было совершенно отчётливым, до родинки около уха, до сеточки морщинок вокруг губ... Иван не заметил, что сделала полковник, но переборка между ними и водителем почернела, на окна опустилась тонировка, и мир окончательно отрезало. Он воспринял это как знак, что она тоже попала под власть этой дряни, но… Это же полковник, говорил он себе позже, придя в себя, анализируя ситуацию. Она не поддаётся. Она не умеет совершать ошибок. Она всего лишь отрезала их от лишних свидетелей — потому что то, что случилось дальше, не понравилось бы никакому следствию. Свободной рукой Рогозина вытащила из кармана складной нож и полоснула его по запястью. — Опомнись! Боль отрезвила. Тихонов рывком оказался на противоположном конце сиденья. Колотило, знобило, сильно кружилась голова, но желание удалось обуздать. — Снимает барьеры… — сквозь зубы процедила Рогозина. — Ненавижу… — Кого? — глухо спросил Иван сквозь грохот крови, уверенный, что она говорит о нём. — Не кого. Что. Терять контроль, — сухо ответила она. Бросила ему упаковку влажных салфеток. — Вытри кровь… Следы ни к чему… — Простите, — выдавил он. — Ты не виноват, — бесцветным голосом ответила полковник. — Хорошо, что… — Хорошо, что у вас хватило выдержки, — кивнул Тихонов. — Сколько?.. Она поняла без слов. — Одна доза действует около трёх часов. — Мы почти что… почти что смогли. — Мы смогли, — медленно проговорила она, глядя на него остро и ровно. — И ни слова больше. Зажимая внутри остатки дурмана, Иван съёжился в углу салона.

***

Возвращаясь мыслями к самому началу, она неизменно приходила к выводу, что зерно было обронено той ночью. С большой земли привезли громадную партию новичков, в казарме и госпитале, как всегда, не хватало одеял, половников, бинтов, времени — самых простых бытовых вещей; но в тот раз не хватало как-то особенно остро. Им, новым, восемнадцати, двадцатилетним ребятам даже не показали толком, как держать оружие, а ночью прошёл слушок, что противник собрал новые зенитки, и вертолётчикам придётся туго, да и вообще, мало кто завтра вернётся… Это был страх, чистой воды концентрированный страх: она вошла в одну из дальних палат, где, из-за нехватки мест в казарме разместили здоровых, и поняла, что здесь его можно черпать пробиркой — да что там пробиркой, кастрюлей, чаном. Густой, прилипающий к коже, невидимый и удушливый, как газ. Оглушённая этим ощущением, в полумраке, Рогозина не сразу обратила внимание на главное. А когда увидела, разглядела — несколько секунд не могла осознать. Двое солдат при выключенном свете играли в карты — в невидимые карты, стуча по суконному одеялу одним им заметными кусочками бумаги. Ещё один, сбоку, перемывал в тазу и без того чистую посуду. Четвёртрый стоял на голове. Пятый подошёл к ней сзади крадущимися, неслышными шагами. В голове мелькнула мысль: фенипам, они нажрались фенипама... А потом её сбило с ног, развернуло, поволокло… — Славка! Слава! Сла-ва! Крик разносился по пустым ночным коридорам, где-то справа, на посту дежурной, горел свет, но он был слишком, слишком далеко… — Слава! Да что ты делаешь! Пусти! Пусти! Рогозина извернулась, наугад била в воздухе, но движение продолжалось, тьма вокруг сгущалась… В голове метнулось — обожрался таблетками, а знает, куда тащить... — Слава! — в отчаянии взвизгнула она, где-то задрожали, грохнули стёкла, и кто-то наконец метнулся наперерез. ...Только ощутив, что руки, которые сжимают её плечи, — знакомы, только встретившись глазами с Крыловым, она вцепилась в него, в ужасе зачастила: — Это таблетки… Славка, они где-то достали фенипам, видимо, в санчасти не заперли… Я не знаю, сколько они съели… Неадекватные... — Галка… Галочка, — гладя её по голове, шептал он. — Ты как туда забралась… Зачем пошла в ту палату? — Проверить. Сегодня моё дежурство… — Галка-Галка, неуёмная натура... Всё казалось кукольным, нереальным, слишком стремительным. Что только не приключилось с ней здесь… Но это было таким искусственным и таким противным. Перед глазами стояли мальчишки, резавшиеся в несуществующие карты; бессмысленный взгляд дневального, перемывавшего посуду… Чужие шершавые пальцы на запястьях... — Слав. Надо их в изолятор, — стараясь выровнять голос, не допускать мыслей о том, что могло бы быть, проговорила она. — Проспаться… — И так проспятся, — жёстко ответил Немиров, появляясь из-за спины. Слава прижал её к себе сильнее; его щетина колола глаза. — Галь, ты как? — Нормально, — глухо пробормотала она, жмурясь. Крылов ощутимо напрягся. Негромко бросил Немирову: — Добавлял? Рогозина затихла, пытаясь вникнуть. Но фразы, которыми перебрасывались над её головой, были слишком короткими, чтобы понять, о чём речь. — Немного. Первую порцию. — Ты в своём уме? Почему даже палату не запер? — Запер. Открыли. — Ну так в следующий раз запирай лучше! А если бы… если… Петька. Ты знаешь, если с Галкой что-то случится… я ни тебе, ни себе не прощу… — Кто просил её туда соваться? — Всё, всё, — глубоко дыша, вставая между ними, попросила она. — Всё… Потом разберётесь… Петя… Палата же до сих пор открыта…. И где этот, который меня уволок?.. Немиров, не сказав больше ни слова, скрылся в глубине коридора. Тут и там вспыхивали лампы, от поста уже спешила дежурная медсестра. — Наделали мы шуму, — прошептал Слава ей в волосы. — Галочка, я тебя очень прошу, не ходи ночью одна… Тем более в то крыло. — Слав. — Страх брезжившей догадки разворачивал внутри ледяные, тугие кольца, но она не могла не спросить. — Что там? Ты знал?.. Ты был в курсе, что с теми ребятами что-то не так?.. Крылов отстранил её, испытующе глянул в глаза. Похлопал по плечу. — Позже. Ложись. Я буду рядом, никто тебя не тронет. — Слав. Пожалуйста, объясни. — Позже, Галя. Ложись...