Кто я на самом деле

Чем-то это напоминало допросную ФЭС, только на этот раз Иван сидел по ту сторону стекла и прекрасно видел наблюдавших за ним людей. Двое лаборантов, трое сотрудников в белых халатах… Слишком много людей. Слишком много свидетелей. — Бред, — пошевелились губы помимо воли. — Какой бред!.. Он попытался унять дрожь в руках в преддверии спектакля. В том, что это будет именно зрелище, Тихонов не сомневался. Хорошо бы только всё не перешло в драму. В нелогичную, отвратительную, мерзкую, но так необходимую, чтоб её, драму. Хорошо бы Рогозина, которая и без того всегда, по всем фронтам, была крепким орешком, в этот раз оказалась ещё крепче. Хлопнула дверь. Полковник, легка на помине, стремительно пересекла комнатку и села рядом. С улыбкой спросила. — Чего такой напряжённый? Иван не ответил, только развёл руками. Ну что тут скажешь? — Всё должно пройти нормально. Всё будет хорошо. Будет буря — мы поспорим и поборемся мы с ней... По тому, с какой силой она хлопнула его по плечу, по браваде в нарочито бодром тоне, Тихонов отчётливо видел, запросто считывал, как полковник напряжена. — Вам… вы уже?.. — глупо спросил он, лишь бы нарушить тишину. Глаза резал пронзительный голубой свет. Лицо Рогозиной в этих мощных, злых лучах казалось осунувшимся, болезненно-бледным, улыбка — натянутой и без толики тепла. Она кивнула. Помолчав, добавила: — Осталось подождать, пока начнёт действовать. Ну не смотри ты на меня как на зверя… — Нет. Я просто… просто не понимаю, почему тоже должен находиться здесь, — испытывая смесь неловкости и тревоги, проговорил Иван. Хорошо бы хотя бы притушить свет... — Если тебя тут не будет, картина моей реакции будет неполной, — хмыкнула полковник. — По крайней мере, так мне сказали. Хотя, конечно, я бы тоже предпочла, чтобы конкретно сейчас ты оказался подальше. Иван нервно рассмеялся. — И какой, интересно, реакции они ждут? — Ты посмотри, я вся в проводах. Уж какой-нибудь дождутся… Главное, чтобы по результатам удалось синтезировать антидот. Чтобы всё это не оказалось напрасным. — Ага… — Ага, — усмехнулась она. — Перестань нервничать. Это я должна нервничать. «Вы и так на грани». — Вы не умеете. — Ты меня просто плохо знаешь. Плохо знаешь, кто я на самом деле… Иван искоса, украдкой взглянул на полковника. Как она была красива. Как она была невероятна… — Знаешь, — негромко проговорила Галина Николаевна, — я очень хочу, чтобы всё получилась. Та война принесла столько зла. Любая война приносит столько зла. И этот наркотик, этот нервный стимулятор — он не нужен. Это противоестественно. В нас должен быть страх, в нас должны быть барьеры, иначе мы перестанем считаться людьми. Я очень хочу, чтобы у нас получилось сделать антидот. Я очень любила Славу. Но я так хочу, чтобы эта память о нём стёрлась навсегда. Она отвернулась, шепнула что-то совсем неразборчиво — словно разговаривая сама с собой. Добавила — негромко, задумчиво и тоже будто сама себе: — Конечно, там всё это выглядит иначе. Кажется необходимым. Кажется залогом успеха, побед. Но там — там отражение, искажённое отражение, чувства противны, страх — разница между жизнью и смертью… Конечно, они хотели истребить страх на войне. Но дело в том, что и войны, войны тоже быть не должно! Кулаки у ней были сжаты до белых костяшек. Резко выдохнув, Рогозина повернулась к Ивану и хмуро произнесла: — Я была совсем другая. Я ведь была совсем другая… А там я стала иной. Какой-то иной девочкой. Которой я не родилась. Но из которой выросла я — какая сейчас. Там нет ничего интимного, никакой тайны. Там только страх. Всюду. Всегда. Её глаза расширились. По лицу пронеслась тень. — Галина Николаевна? — прошептал Иван, вскакивая, но она выставила ладонь, покачала головой. — Что? Что?.. — Сейчас… Глубоко вдохнула и откинулась на спинку стула. Спокойнее повторила: — Сейчас. Начинается. Я… я справлюсь. Иван замер, не сводя с неё глаз. Громко и вдруг затикали часы. Галина Николаевна сидела очень прямо, глядя ровно перед собой. Полковник казалась собранной и отрешённой одновременно; словно ушла в себя, решая какую-то очень сложную, очень масштабную задачу. Она походила на сосуд, до краёв наполненный водой; качни в любую сторону, тронь — и вода перельётся через край, хлынет, затопит… Только — не вода. Иное. Что-то иное, какое-то глубинное желание, парализующее страх, пьянящее, сметающее преграды… Оно плескалось в её глазах, оно наэлектризовало её всю и воздух вокруг. Полковник вцепилась в колени, свела брови, крепко, до крови закусила губу. Когда кровь заструилась по подбородку, Иван безотчётно поднял руку — стереть, дотронуться, коснуться, забрать на себя хоть часть, снять с неё хоть толику напряжения — напряжения, рассчитанного на двоих, жаждущего удовлетворения… Но в последний миг он одёрнул руку, осознав, что это принесёт обратный эффект. Застыл, чувствуя, что любой жест способен прорвать плотину. Самообладание полковника висело на волоске. Иван видел на её висках россыпь мелких капель; видел, как судорожно цепляют джинсу её пальцы, слышал, как дыхание становится поверхностным и неровным. Она пыталась себя контролировать, она заставляла себя вдыхать глубже, фокусироваться взглядом на одной точке, держаться прямо… Он с болью — как ему хотелось забрать её боль! — со стыдом — почему она? Почему у меня недостаточно сил, чтобы сделать это? — с острой, щиплющей жалостью наблюдал, как полковник словно нанизывает на раскалённую сердцевину стальной, упрямый трос. Она вся подалась вперёд, вытянулась, как перед прыжком; напряглась, то и дело сглатывая, часто моргая, задышала ртом. Что творилось в её голове? С какими мыслями ей приходилось бороться, какие порывы сдерживать? То, что происходило, — оно было противно ей, или безразлично, или?.. Когда Галина Николаевна закрыла глаза, Иван на миг воспрянул в надежде: она победила, всё закончилось. Но это был только миг, а в следующий он понял: полковник просто собирала силы для очередного рывка, и о думать о победе ещё слишком рано. Иван смотрел на Рогозину, полный страха, жалости, боли — и не мог ею не восхищаться. Её выдержкой, её самообладанием, её невероятной, стальной, нечеловеческой волей. Он видел, как тяжело ей даётся контроль. И всё-так она превозмогала действие наркотика, секунда за секундой, шаг за шагом. Полковник сумела расслабиться; складка на лбу разошлась, ногти уже не терзали колени. Она расправила плечи, открыла глаза. Взгляд был мутным, но в глубине искрилась привычная сталь. Минуты тянулись, Иван сидел, боясь шевельнуться, боясь случайно дёрнуться, издать звук, сбить её, лишить её контроля… Но Галина Николаевна держалась, держалась отлично, ни разу не взглянув на него, не меняя позы... Прошло четверть часа, может быть, больше, а может, и меньше, — когда напряжение начало спадать. Из неё словно вынули стержень; полковник задышала громко и глубоко, жадно и с шумом глотая воздух. Голова опустилась; она зажмурилась, прижала руки к лицу. Глухо проговорила: — Всё… Всё, я… всё… Резко вскинула голову, ища глазами лаборанта: — Готово? Достаточно? — Да, да! Сделано! Результат зафиксирован! — Иван, уйди, — прошептала она, снова пряча лицо в ладонях. — Уйди… Он вскочил и выбежал вон из этой проклятой теневой допросной.

***

Тихонов не видел Галину Николаевну до самого вечера. Отчаянно ждал, что она заглянет, и так же отчаянно боялся. Смеялся над собой, презирал себя, готов был отправиться на её поиски… Он уже положил ладонь на дверную ручку, когда перед глазами встало лицо Круглова. В ушах грянуло: посмотри, как она тебе доверяет. И только попробуй наделать дел. Жгло, муторно жгло внутри. Если бы ей нужно было его видеть — она пришла бы. Если полковника нет — значит, ей необходимо сейчас быть одной. Ей, как и всегда, в тысячу раз трудней, она, как и всегда, взяла на себя самую тяжёлую и сложную работу. Он не вправе мешать ей; он не вправе ей докучать. Он не вправе… Дверь едва не ударила Ивана по лбу, но вошедшая Рогозина не обратила на этого никакого внимания. — Галина Николаевна! — выдохнул он, ища её взгляд. — Как вы? Как я рад, что вы пришли… и… Галина Николаевна… Что… что с вами? Всё в порядке? Всё хорошо? Он растерянно отступил, пытаясь понять, что не так, в чём дело… В воздухе снова дрожало электричество; от полковника исходили волны жара. От неё фонило усталостью, яростью, неконтролируемым безрассудством. — Стой, — хрипло велела она. — Стой! Он остановился, не зная, что предпринять, чувствуя, как дрожит в своей трикотажной футболке. Рогозина улыбнулась. Хищно блеснули глаза. Иван против воли отшатнулся; полковник сделала шаг вперёд, пальцем, затем ладонью коснулась его груди. Он вдруг понял, что она не в ярости, нет. Это был порыв иного рода. — Галина Николаевна... — Мальчик мой… — низким, будто со сна, голосом произнесла Рогозина. Вся она казалось словно только что разбуженной; в глазах стоял туман. Расширившиеся зрачки почти поглотили радужку. — Иди сюда... — Галина Николаевна, — стараясь, чтобы слова звучали твёрдо, перебил Иван. — Вы… вы под действием наркотика. Вы знаете это. Вы сами говорили, что даже месяца недостаточно, чтобы он вывелся из организма, что могут быть вспышки… — Да-а?.. — протянула она, кажется, даже не слушая. — Галина Николаевна, пожалуйста. Возьмите себя в руки… Вы же… вы… Слова не шли, язык онемел, едва шевелился. Тело налилось свинцовой тяжестью. Рогозина наступала, Иван пятился, с ужасом выискивая в её полупьяных глазах хоть эхо здравомыслия. Шальной, отчаянный взгляд. Резкий румянец. Тонкая тёмная майка, так отчётливо обрисовывающая грудь. Тихонов упёрся в стену. Полковник тоже остановилась, но лишь на секунду. От неё пахло чем-то древесным, цитрусовым, чем-то сладким. Сводящим с ума. Она подошла вплотную; Ивана накрыла волна дурноты. — Ты знаешь, о чём я думала? — шепнула полковник, нагибаясь. — Знаешь, что представляла, сидя там, в лаборатории?.. Не представляешь… О нет… Её рука потянулась вперёд. Ладонь мягко прошлась по его волосам; пальцы сжались. — Галина Николаевна… Нет, нет, пожалуйста! Вы же… Мы же оба потом пожалеем... На скулах полковника выступили малиновые пятна. Зрачки расширились ещё больше, совершенно заполнив радужку. Тихонов, давя панику, вгляделся в её глаза, потемневшие, запавшие, горящие лихорадочным блеском, и мерно, громко, несколько раз повторил: — Галина Николаевна… Галина Николаевна... Безнадёжно. Прищур. Ресницы. Складка на лбу. Крошечные, нежные, как персиковый пух, волоски. Ему до одури, до того, что скрутило, свело внутри, захотелось провести ладонью по её щеке. Иван видел, как её штормит, как в глубине она всё ещё борется с собой. Но медленно, капля по капле, уступает. То, что она сумела одолеть утром, вернулось теперь — теперь, когда до победы было рукой подать. Впрочем, что тут победа?.. Отрава с каждым вдохом расходилась по крови, парализуя сознание. Иван мотал головой, воюя уже не с Рогозиной — с собой. В его крови тоже гуляли остатки наркотика; она сама сказала: он тоже носитель… И эти остатки, крупицы, крохи, затихшие было, вспыхивали навстречу полковнику, подпитываемые его собственными желанием. Перед глазами, словно болиды, проносились видения. Её руки… её ослепительно-белая кожа, изгиб шеи… волосы, намотанные на кулак… Она не выдержала, она сдалась, она пришла сюда, к нему, она хочет… Кто он такой, чтобы бороться, когда сдалась она? Кто он такой, чтобы ей сопротивляться? Узкие чёрные лямки. Острые ключицы… Почерневшие, затуманенные глаза так близко… Родинка… Её дыхание, её жар… Рывок… ещё… Реальность властно сливалась с фантазией; Иван не удержался и застонал. Безнадёжно, протяжно выдохнул сквозь зубы: — Галина Николаевна… Нет… нет... А когда в её глазах полыхнуло возбуждение — не азарт погони, не упоение, не любопытство, нет! — когда в глубине зрачков вспыхнуло что-то горячее, почти не человеческое, — он перестал бояться. Бой был проигран. Оставалось только приготовиться к неизвестности. Зазнобило. Мир потерял фокус. «Это не Рогозина», — сказал себе Иван, различая, как она по-кошачьи мягко движется, как очерчивает пальцем его подбородок. Инстинктивно сжавшись, подобравшись, Тихонов сделал последнюю попытку: замер, выпрямился, словно пружина, и попробовал вырваться. Полковник («Это не она! Не она!») хрипло рассмеялась. Когда она оказалась совсем близко, сладкий цитрусовый аромат уступил резкому запаху лекарств, перемешанному с мятой и жжёной резиной. Ивана тряхнуло крупной дрожью. Возможно, что-то случилось с его собственным восприятием; обоняние отказывало, зрение подводило, рассудок пульсировал: остановись! Но он не мог бы, даже если бы и хотел. Вернее, он мог бы остановиться сам. Но её… Кто и когда мог остановить полковника Рогозину? Иван закрыл глаза. В тот момент, когда, даже зажмурившись, он был не в силах укрыться от её взгляда, а в спину, словно дуло пистолета, впилось ребро стены, — он отчётливо понял: выхода нет. Её рука легла на плечо. Сначала — вкрадчиво, почти мягко, а потом сдавила так, что пальцы сжали под лопаткой, впечатываясь, ввинчиваясь… — Галина Николаевна! — высоко, враз накрытый безумием, как удушливой пеленой, как глухим, жарким пледом… «Это не она. Всё, что случится, сделает не она, — пронеслось в голове прежде, чем он позволил себе отключиться, отдаться, нырнуть в мутные волны безумия. — И не я…»