Кто я на самом деле

Это была его личная Галина Николаевна, искусственная, выдуманная, словно выращенный кристалл — идеальный, бесценный, с бликами, ровно бегущими по острым граням. Дыхание сбивается, и шёпот вырывается сам собой. Иван не контролирует своё тело; он ещё немного контролирует мысли, но скоро и этому придёт конец. А её руки разминают плечи, гладят по груди, забираются под свитер — между её ладонями и кожей остаётся только тонкая рубашка, но жар проникает сквозь ткань, сквозь кожу, под рёбра, к самому сердцу. А потом поднимается выше и затуманивает разум. Перед глазами пляшут красные мухи; голова кругом, Иван со стоном откидывается в кресле, она рядом, слишком близко, её запах окутывает, её взгляд приказывает, то, что она делает, парализует… Он просыпался после таких снов с шершавой сухостью во рту, с резкой головной болью и разрывающей тоской. Держаться после этого становилось в тысячу раз сложней, хотя, казалось бы, куда ещё сложнее? Полковник вела себя отстранённо и очень холодно. Но такие вещи не должны замалчиваться — это понимал даже он. Чего она ждала? Им приходилось работать бок о бок, больше того — они слишком часто вынуждены были находиться в помещении только вдвоём. За окнами валил бешеный снег, в голове крутились дикие мелодии и фразы, Ивану казалось, что его протаскивают через нестерпимо узкий шланг, пропускают через раскалённую мясорубку. Присутствие Рогозиной ещё никогда не обходилось так дорого. Плотные, дурные сны почти каждую ночь — телесные, ощутимые, слишком реальные, ещё более страшные от того, что повторяющие реальность, — и её холодная отрешённость наяву. — Я сойду с ума, — сообщил он пустой комнате, когда полковник, сдержанно попрощавшись, вышла. Это было на пятый день после той ночи; каждые сутки отдавались ноющей болью. Тетива натягивалась всё туже, чаша стремительно наполнялась, и всё должно было прорваться вот-вот — только вот Иван вовсе не был уверен, стоит ли доводить до срыва. Во что может вылиться вторая вспышка? Он вздрагивал, сбивался с мысли, перед глазами темнело и враз становилось холодно и жутко — словно он падал, падал бесконечно, словно его накрывало стеной дождя, словно навсегда заканчивались свет и воздух. Он уже не боялся ни её гнева, ни её любви. Он боялся только… — Остаться без вас, — облизывая пересохшие губы, цепляясь за спинку стула, до царапин вонзая ногти в ладонь — лишь бы заякориться в реальности, лишь бы не упасть, действительно не упасть туда, в мир без неё. — Галина Николаевна. Я хочу поговорить… — Ты закончил с анализом образцов? — Голос сухой, какой он не слышал от неё никогда; не то что в ФЭС — даже раньше, даже там, в тюрьме, когда она была его обвинителем. Ивану казалось, что она и теперь — его обвинитель, хотя в этот раз всё было иначе, и он сделал всё, чтобы остановиться. Но у него не вышло, и теперь оба катились в пропасть. Руки дрожали, и мысли путались. Тихонов запарывал образец за образцом, бил лабораторную посуду, попадал мимо клавиш. Строки плыли перед глазами, складываясь во фразы, но не обретая смысла. Язык, на котором она отвечала, оказывался чужим. Безошибочно, ещё с самой первой встречи, Иван чувствовал: если когда-нибудь Рогозина отвернётся — его мир потеряет во многом. Но никогда не подозревал, что — настолько. Он даже не пытался убеждать себя, что, когда они вернутся в Москву, всё станет иначе. Не пытался поверить, что найдёт другой смысл, что вообще отыщет ещё хоть какой-то смысл. Он сдался сразу; себя не обманешь, он знал твёрдо: если ему не удастся вернуть её, он… растворится. Распадётся. Рассеется на атомы, исчезнет, перестанет быть, отдавшись на милость времени, которое рассудит, как долго ещё существовать телесной оболочке. — Я хочу поговорить! Она захлопывала дверь перед его носом, она игнорировала просьбы, она не прятала глаза, но смотрела сквозь. И, зная, что виноват в случившемся ровно столько же, сколько и она, Иван чувствовал себя посягнувшим на неё чудовищем. ...Снег за окном таял, теплело, шли сокрушительные шумные дожди, чернели проталины, в открытое окно врывался влажный, звенящий воздух предчувствия весны. А в его душе сворачивалось и скручивалось, затягивалось всё туже, полыхало, сгорало… Иван закрывал глаза и видел пепел — тот, кружась медленно и тихо, словно снег, оседал и покрывал годы и города. Весь мир. — Это нездорово, — мягко повторял он сам себе. Нездорово оборачивать всю свою жизнь вокруг одного. Вокруг одной. Нездорово и ненормально зацикливаться на ней так, что фон становился неважен. Нездорово отрекаться от мира, нездорово подчинять свои желания, поступки, мысли, прошлое и будущее только ей, одной ей, ей единственной. Но кто-то уже сделал этот выбор, кто-то уже поставил его на этот путь. — Вы как игла, — рассматривая в яростном полыхании заката остро отточенный карандаш, повторял Тихонов. — Не соскочить. А полковник перманентно отказывалась говорить на любые темы, не связанные с работой. Она выстраивала стену. Она почти перестала быть собой — вернее, стала слишком собой. — По крайней мере, я имею право знать, был ли с того вечера прок, — негромко заметил в конце очередного дня. — Имеешь, — ответила Рогозина и твёрдой рукой захлопнула журнал наблюдений. Резко развернулась и впервые за несколько недель взглянула прямо в глаза. — Ты думаешь, что видел всё, что можно, в ФЭС? Да, видел. Всё, что можно в мирной жизни. Но бывает другое. В том числе — такое. Голубой, сияющий, тяжёлый. Просвечивающий рентгеном. Притягивающий. Способный — Иван не сомневался — убить. Он даже не пытался осознать, что именно она говорит. Он впитывал её взгляд, и распускалось, расходилось что-то внутри. «Тряпка!», — мысленно крикнул Тихонов, пересилил себя и отвернулся — рывком, резко, так, что дёрнуло что-то в шее. Вся его жизнь — она. Почему? За что её так любить? Любит ли он её? Это любовь? Это не любовь — это дикое обожание. Не слепое, нет; это обожание, подкреплённое всей её личностью. Любой, кто знал Рогозину хоть час, не смел относиться к ней нейтрально. Ненавидеть. Уважать. Обожать. Никак иначе. Иван миновал все три стадии. Интересно, есть ли продолжение? Или то, что случилось, уже конец? Он не заметил, как схлынула сила. Враз ослабели руки, подрубило колени. Он рухнул в низкое, продавленное кресло, что-то навалилось на грудь — пришлось дышать мелко и часто, чтобы хоть как-то снабжать себя кислородом. — Я ненавижу, — прохрипел он. — Ненавижу! Почему я реагирую на вас так? — Это пройдёт, — прошептала она, опускаясь на пол с ним рядом, кладя ладонь на лоб. — Это пройдёт… Мне тоже тяжело, Ванька… Я тоже боюсь сорваться — снова… Её прохладная, сухая ладонь всегда была лучше всяких лекарств и снотворных. ...Иван пришёл в себя, когда вокруг уже клубились сумерки, закат за окном потух, и от окна веяло холодным, ночным и свежим. Он оглядел себя, сжал наброшенную на колени куртку и закрыл глаза, воскрешая в памяти прикосновения, слова, шёпот… Пытаясь понять: это случилось на самом деле? И он всё-таки перешёл на следующую стадию, имя которой — наваждение? Когда он встал, куртка съехала с колен и с шорохом опустилась на пол. Разрезая пыльные, с золотистой искрой сумерки, Иван пересёк комнату. Постучал в оклеенную обоями дверь. Не сдержал смешок: слишком не вязалась с происходящим вся эта обстановка советского НИИ. — Я хочу поговорить с вами, Галина Николаевна. Вы же понимаете, это нужно нам обоим. Пожалуйста. Я не сержусь на вас, я не злюсь. Я не буду пытаться к вам приставать. Я не хочу просить вас забывать всё, ничего такого. Я знаю, как прежде уже не будет. Но вы думаете, что, отталкивая меня, помогаете мне пережить всё это. Я хочу, чтобы вы понимали: это не так. Пожалуйста. Откройте. Он ещё не успел испугаться, как щёлкнула щеколда, и дверь распахнулась. На пороге стояла полковник Рогозина: ярко накрашенная, в знакомом офисном костюме и с волосами, собранными в привычный пучок. — Собирайся. Мы возвращаемся. Антидот найден, и ты можешь считать, что это успех. А ему в голову так некстати пришла очередная картинка той ночи. Правда, она никак не накладывалась на идеальную, собранную, офисную Галину Николаевну, и от этого было чуть, чуть, самую чуточку легче. — Готов вернуться? — спросила полковник. — У тех, кто рискует собой, есть своя правда. Своя правота. За ней они и идут, — задумчиво проговорил Тихонов. Быстро кивнул. — Как вы. Как ФЭС. — Ты ведь тоже ФЭС, — мягко произнесла она. — Да… — откликнулся Иван после паузы. Удивлённо поднял глаза, как-то недоверчиво повторил: — Да…