Between. Before

Музыка: Людвиг ван Бетховен — К Элизе

Тоненькими пальчиками девушка поправила резинку шёлковых чулок, которые, несомненно, были роскошью для этого непростого времени. Натянула ткань, которая изящно огибала стройную ножку, нежно скользя по коже. Глаза пробежались по двум нарядам из тонкой мягкой шерсти, выбирая между приглушённо-бордовым и тёмно-зелёным. Лишь на мгновение она нахмурилась, но вот, очаровательно ухмыльнувшись, потянула руки в сторону любимого красного оттенка. Надев высокую узкую юбку до колен, девушка поправила лямки шёлкового бра, накинула сверху фактурный пиджак с наплечниками и застегнула широкий ремень, эффектно подчёркивающий талию. «И всё же французская мода нравится мне куда больше американской… Да, и это явно получше тех прямых платьев двадцатых годов», — пронеслось в голове девушки, которая придирчиво осматривала себя со всех сторон. Поправила пальчиком контур бордовой помады и вышла из примерочной, направляясь в сторону выхода из магазина. — Мадам, вы изумительны, — раздался приятный женский голос, стоило Ости остановиться около огромного зеркала в зале модного дома. — Мерси, — ответила она по-французски. Блондинка улыбнулась, поднимая яркие зелёные глаза на миниатюрную француженку, которая с восхищением осматривала её элегантный образ. Сегодня в военном Париже Ости не видела смысла скрывать своего истинного лица, ведь главным воплощением зла были далеко не демоны ада. Поправляя поля коричневой небольшой шляпки в тон аккуратных туфель на каблуке, она подошла к двери и не успела толкнуть её, как та отворилась, впуская на порог двоих немецких офицеров. Мужчины застыли, скользя жадными взорами по фигуре Ости, а та лишь окинула их ответным дерзким взглядом. Немцы встрепенулись, выйдя из оцепенения, и выпрямили спины, пропуская девушку вперёд и не даже сомневаясь в «чистоте» её крови и происхождения, ведь посещение подобных салонов в такое время было доступно лишь высшей элите. Сделав шаг на улицу, Ости остановилась, щурясь от яркого апрельского солнца, заливающего ярким светом красивую парижскую улицу. Лёгкий аромат цветочных духов шлейфом летал в воздухе, выделяясь ярким пятном на фоне бедности и напряжённости города. Окинув взглядом серебристую гладь Сены и посмотрев на Эйфелеву башню, видневшуюся вдали под ярким голубым небом, девушка глубоко вдохнула прохладу весны. Она пошла по мостовой, направляясь в сторону Елисейских полей; туда, где сейчас находился Брюно Жоликёр — композитор, повсюду искавший свою звезду в попытках прославиться. Его игра на фортепиано была весьма посредственна, а амбиции — слишком высоки. Он жаждал славы, но даже её не хотел так, как денег. Напряжение в городе ощущалось физически — оно проходило невидимым электрическим разрядом по каждой клеточке кожи, давя на разум страшным осознанием. Улицы были полупусты, а люди Парижа в большей степени старались оставаться дома, чтобы не попасться на глаза немецким фашистам. По широкой мостовой шли несколько девушек — чуть впереди, старательно опуская взгляды куда-то себе под ноги и не поднимая взора на солдат, которые внимательно рассматривали фигурки француженок. Ости и сейчас смело взглянула на мужчин, медленно идя вперёд, а затем равнодушно отвела глаза с долей брезгливого презрения. Она не любила людей скорее за их слабости, находя их низшими существами, такими падкими на грехи. А за столетия заданий, для выполнения которых Ости спускалась на землю, сменялись эпохи, времена, культуры и традиции, но лишь одно оставалось бесконечным и вечным — человеческие пороки. Всё то, что ей, как демону ада, нужно было выводить наружу и обнажать. И почти всегда это получалось, а Ости презирала людские слабости лишь сильнее. Она остановилась и, достав длинную сигарету, щёлкнула пальцами, собираясь поднести огонёк пламени к табаку, но неожиданно сзади раздался низкий голос: — Мадам, могу я проверить ваши документы? — с сильным немецким акцентом произнёс мужчина по-французски. Ости лениво обернулась, растягивая на губах очаровательную бордовую усмешку и поднимая глаза из-под полов маленькой шляпки. В зелёном взгляде словно разлили опасный яд, и он мгновенно просочился через её энергию к мужчине, который как зачарованный смотрел в лицо Ости. — Ich denke, Sie brauchen es nicht, — мягко ответила она, прикасаясь кончиками пальцев к руке офицера. — Sie haben Recht. Ich brauche es nicht, — кивнул он, расплываясь в неловкой улыбке и заливаясь пунцовым румянцем. — Lassen Sie mich, — продолжил он, намекая на сигарету и нервно доставая спички из кармана кителя. — Позволяю, — ласково пропела Ости уже по-французски. Чуть наклонившись к дрожащим рукам немца и сделав глубокую затяжку, она выдохнула дым и медленно развернулась прочь. Чем ближе были Елисейские поля, тем чаще встречались горожане, которые стояли в длинной очереди в булочную или за бесплатным супом. Вокруг слышались нацистские лозунги, а на углу милого кофе молодая француженка продавала немецкую газету, полностью пропагандирующую власть вермахта. Запах войны, далёкой гари и страха будто бы пропитал воздух, наполняя улицы тревожным выжиданием и только подпитывая стремление к свободе у некоторых граждан. Но а сейчас Ости села в маленьком кафе, из глубины которого доносилась игра на пианино. В памяти мгновенно вспыхнули воспоминания такого далёкого для смертных 1735 года, который для демоницы был словно вчера. Она внимательнее прислушалась к мелодии, различая каждую ноту, и на мгновение перед глазами замелькали картинки из прошлого. Ости словно слышала волшебное звучание инструмента в исполнении Иоганна Себастьяна Баха, которое лилось магией, наполняя пространство и унося в прекрасную сказку. Но вот пианист сбился, и Ости недовольно нахмурилась, раздражаясь из-за криворукости музыканта. Она посмотрела на улицу, бросая взгляд на застенчивую женщину, в нерешительности переминающуюся с ноги на ногу около входа в кафе: брюнетка заметно нервничала, то и дело прижимая небольшую сумочку к себе. Пианино умолкло окончательно, и мужчина вышел на улицу, бросая недовольный взгляд в сторону одинокой женщины. Она подалась чуть вперёд с волнением и тревогой на лице, а пианист лишь отступил назад, пресекая её порывы. Он всё же обернулся по сторонам, а затем, убедившись, что никто не смотрит, подошёл ближе и произнёс чуть раздражённо: — Я дам ответ вечером, мадам. — И с этими словами он направился назад, вновь скрываясь в глубине кафе. Женщина медленно закрыла глаза, тяжело сглатывая подбежавший к горлу ком, и отвернулась, прикрывая рукой лицо и не замечая внимательного взгляда Ости. Этой женщиной была Вивиан Гаскон — французская еврейка, чей муж ушёл на фронт и погиб ещё год назад в боях за Францию, оставив жену одну с маленьким сыном, которому только исполнилось шесть лет. Вивиан дрожащими пальцами достала платок из сумки и, промокнув уголки глаз, удалилась прочь, приподнимая голову и не позволяя слезам предательски побежать по щекам. Простенькое серое платье развевалось на ветру, и женщина сильнее укуталась в пальто, слишком поношенное и тонкое для ещё прохладных порывов весны. Вчера вечером Вивиан, переступив через гордость и страх, пришла к своему соседу-пианисту — Брюно Жоликёру, который был коренным французом и точно не мог получить проблем с немцами. В отличие от еврейки Вивиан, которая каждый раз оглядывалась по сторонам, стоило ей выйти на улицу. Вивиан оставляла сына одного в квартире, заставляя его прятаться в самой дальней комнате и не высовываться, пока она не придёт домой. И каждый раз, выходя за порог, она боялась не вернуться, больше не увидеть сына и не почувствовать его аромат, не спеть ему тихую колыбельную; боялась навсегда исчезнуть из этого мира, будучи увезённой в сторону концлагерей. Вивиан не боялась умереть сама — она отдала бы всё, что имела, чтобы отомстить за мужа, но страх за своё дитя толкал мать на то, чтобы поступиться гордостью. Так, вчера вечером, за двадцать минут до начала комендантского часа, она тихонько постучала в дверь Брюно и предложила ему все семейные драгоценности, лишь бы он забрал её сына и выдал за своего ребёнка. Ости проводила женщину, которая скрылась за поворотом узких улочек Парижа, внимательным взглядом, и просидела за столиком ещё полчаса. Каждый раз, когда пианист прерывал мелодию, она раздражалась и в итоге встала, чтобы подойти к инструменту и облокотиться на крышку рукой. — Превосходно, — произнесла демоница мягко, певуче. Брюно поднял взгляд на лицо Ости и, задержавшись на нём дольше положенного, слегка заёрзал на стуле, вытирая вспотевшие руки о ткань тонких брюк. — Мерси, — наконец поблагодарил он. — Я считаю, что вам нужно выступать в консерватории, — нагло врала Ости, растягивая на губах бордовую улыбку, а щёки Брюно заалели от её слов и гипнотического голоса. — У вас дома тоже есть пианино? Она задала тот самый вопрос, который мучил Брюно больше всего. Ведь он испытывал тягучее чувство зависти, потому что, кроме сокровищ Вивиан, желал овладеть шикарным инструментом, который стоял у неё в квартире. Ещё до войны из окон её дома, которые всегда были чуть приоткрыты, лилась изумительная музыка, очаровывавшая каждого, кто проходил мимо. Брюно завидовал таланту мужа Вивиан, который виртуозно владел инструментом, приковывая всеобщее внимание своим исполнением. И сейчас слова Ости прошлись электрическим разрядом по сознанию мужчины, давая толчок к ещё большему раздражению. Брюно нервно дёрнулся, но в тот же миг девушка коснулась его плеча пальчиками, передавая нужную энергию. — Знаете, думаю, если бы у вас дома было пианино, вы бы стали великим композитором, — продолжила Ости, ощущая, как её энергия полностью ласкает всё его тело и слух; как он, словно губка, впитывает каждое её слово. — Вы могли бы накопить или найти денег, чтобы купить ещё ноты и писать свою музыку. Брюно кивнул, соглашаясь с её словами, а в его голове уже проскользнуло воспоминание о предложении Вивиан. «Но этот мальчишка наполовину еврей, что, если немцы расстреляют меня за это…» Ости мгновенно считала эту мысль, ощущая нервные сомнения Брюно. На прекрасном лице девушки промелькнуло мимолётное презрение от алчности и жадности мужчины, который, ко всему прочему, был ещё и трусом. Глубоко вдохнув, она вновь улыбнулась и сильнее сжала пальчиками его плечо. — Вы в чём-то сомневаетесь? — мягко спросила Ости, грациозно садясь на стул около ближайшего столика. — Соседский мальчишка, его зовут Жан… — неуверенно начал Брюно. — Его мать просила приютить его на какое-то время, но я боюсь… — Разве мальчик не мог бы помочь вам по дому? — произнесла Ости, а в зелёных глазах промелькнул яркий огонёк. — Ведь у вас наверняка много забот и большая квартира… — Да… Вы правы… — согласился он, вновь обдумывая вариант. — Но а если немцы найдут его? — уже не опасаясь быть выданным и полностью доверяя блондинке, засомневался Брюно. — А как он выглядит? — поинтересовалась Ости. — У него голубые глаза и русые волосы, худенький такой, довольно скромный и похож на мать. — Он задумчиво смотрел в сторону улицы, отвечая скорее на автомате. — Но он ведь так похож на вас, — улыбнулась девушка кареглазому брюнету. — Да, вы правы… — повторил он. Ости физически ощущала, как мышление Питера меняется и он наполняется нужной ей идеей. — А на вырученные деньги и драгоценности вы сможете купить что захотите и прокормить вас обоих, — продолжала она, и воображение Брюно уже рисовало красивую картинку. — И вы можете попросить у неё пианино… Последняя фраза, сказанная нежным певучим голосом, попала прямо в цель. Карие глаза Брюно заблестели, выдавая дикое желание и обнажая все грехи и пороки, которые Ости будто ощущала на вкус. Вокруг завертелся аромат алчности и зависти, полностью вытесняя страх. И девушка ухмыльнулась, аккуратно поправляя пальцами светлые пряди волос. Брюно встал, глубоко вздохнув, и быстро покинул кафе широким уверенным шагом, идя в сторону дома и намереваясь принять предложение Вивиан в тот же час. Ости удовлетворённо улыбнулась, её зелёные глаза провожали спину Брюно с долей презрения. Она медленно встала, но на мгновение замерла, вполоборота посмотрев на открытый инструмент. Прищурившись и задумавшись на миг, она подошла ближе и, элегантно сев за пианино, провела тонкими пальчиками по клавишам, словно считывая его энергию. Ости закрыла глаза, делая глубокий вдох. Её пальцы застыли и через миг надавили на белые клавиши, разливая по полупустому кафе первые ноты. Они быстро задвигались, подхватывая следующие, и по улице Елисейских полей побежала чарующая пьеса Бетховена «К Элизе». Девушка играла с закрытыми глазами, чувствуя и проживая каждую ноту. Брюно зашёл в свой дом, быстро поднялся на второй этаж и нетерпеливо постучал в дверь. Вивиан не сразу открыла, в испуге пряча ребёнка под кровать в спальне. Мужчина ждал, и, наконец, она отворила. Вивиан взволнованно расширила глаза, ожидая ответа, а Брюно нахмурился, принимая единственное решение, которое должно было изменить не только его жизнь. — Я согласен, — произнёс он уже уверенно, а по щеке Вивиан побежали слёзы облегчения, которые она сдерживала слишком долго после смерти мужа, когда должна была быть сильной. Пальцы Мими порхали по клавишам, а музыка звучала красивыми переливами; редкие прохожие останавливались и прислушивались, закрывая глаза и вспоминая счастливое время. Улица Парижа будто ожила, и по мостовой побежал тёплый весенний ветерок, возвращая жителям призрачную надежду. В соседних от кафе домах отворились окна, впуская внутрь аромат весны и магическую музыку, заставляющую трепетать сердца. Брюно забрал мальчика, попросив, кроме драгоценностей, ещё и пианино. Вивиан помогла перенести вещи ребёнка и инструмент, оставляя себе лишь фотографию мужа и сына, а также памятное обручальное кольцо, которое было её единственным сокровищем. Она спасла ребёнка, и мальчик вырос в квартире Брюно, каждый день слыша игру на пианино. В сердце ребёнка теплилось воспоминание о матери и отце, которые играли вместе, когда он был совсем малышом. Из-за этого он впервые заиграл сам, а через двадцать лет стал великим композитором. И каждый раз, когда Жан играл, он вспоминал свою семью, погибшую во время войны. А его творчество отразилось на всём последующем десятилетии, когда зарождались новые таланты и доносились отголоски пережитых ужасов, напоминавших всем о прошлых ошибках. Брюно так и не попал в консерваторию, но полюбил мальчика всем сердцем. Когда немцы пришли проверить и его, он выдал Жана за своего сына, показав все французские документы. Но сейчас Ости ещё играла, а время словно вокруг замерло, переживая этот чарующий миг. Хозяин кафе достал фотографию сына, который погиб во время первых боёв за Францию, и по щеке полного мужчины прокатилась горькая слеза, которую он сдерживал уже более полутора лет. Он сильнее прижал листок к груди, отныне намереваясь бороться за свою свободу, за свободу своего народа и страны… А Вивиан… Через пару дней её документы проверил тот самый немецкий офицер, повстречавшийся Ости на мостовой. Он долго вглядывался в лицо женщины и её французскую фамилию, но всё же отправил её на тот самый поезд, конечной точкой маршрута которого был Освенцим.