однажды

в старых домах, которые обычно расположены в центре города около готических зданий и пятизвездночных отелей, всегда есть балконы; старинные такие, красивые. в каждом балконе разная жизнь и история. на каком-то из них всегда сушатся наволочки и трусы на одной прищепке; в каком-то стоит стол и стул для легких завтраков с видом на кишащий народом центр. балкон чанбина всегда пах сигаретами минхо. едкий дым даже хлорка во время генеральной уборки не вымывала. этот горький запах не сможет покинуть чанбиновы легкие, даже если бы он вывернул их наизнанку. густой дым где-то глубоко-глубоко заселился в его легких, волосах, домашнем свитере небесного цвета (который ему притянул минхо с распродажи в секонде). он, дым этот, зацепился крепко-крепко за что-то, пустив вечные корни в чанбине. ли снова приезжает к бину после утренней смены в масс-маркете с фисташковыми слойками и холодным чаем в жестяных банках. для чанбина — с кислыми ягодами. для себя — терпкий черный чай. со уже не возражает почти ежедневному посещению своего личного жилья курящим другом, потому что любит наблюдать за минхо. его пухлые губы в восстанавливающем бальзаме, мозоль на среднем пальце от вечной писанины лекций, серебряная цепочка на шее в поддержку бездомным кошкам. для чанбина ли минхо как сигареты — зависимость. для минхо со чанбин важнее любых сигарет. хо плюхается на диван с крафтовыми пакетиками, на которых уже остались жирные следы от слойки. чанбин наблюдает за исхудашим запястьем старшего и порядком грустнеет во взгляде. брюнет замечает это и вручает одну фисташковую слойку; разогретую, прямо как любит со. минхо встает с мягкого дивана и достает пачку с одинокой сигаретой из заднего кармана свободных джинс. — минхо, хватит курить! тебе не надоело? у меня весь балкон провонялся, — жалуется бин, откусывая кусок разогретой выпечки. — какая разница? тебе что, целоваться со мной? — хо смотрит в упор на владельца квартиры. чанбин не знает что ответить и молчит еще полминуты. минхо, хмыкая, плетется на балкон и делает пару затягов, глядя куда-то в глубину темных облаков. бин, соскакивая с дивана, направляется на балкон, где все пропахло новой порцией густого дыма. — а что, если да? — со прикрывает за собой дверцу и смотрит озлобленно, как будто у него вкусняшку из рук вырвали. минхо хватает его за домашний небесный свитер и касается своими губами чужих. старший кидает с балкона сигарету, наплевав на то, что все-таки это центр города и мелкий окурок мог упасть кому-то на форменный пиджак или лобовое стекло легковой машины. перед глазами чанбина сейчас искрящееся звездное небо. минхо заправляет чужую темную прядь за ухо и мягко держит со за шею. со начинает терять равновесие и становится на носочки, чтобы достать до чужих каштановых непослушных прядей. — ну? — минхо, облизываясь, глядит на немного растерянное лицо. — баранки гну. курить я тебе все равно не рекомендую, — краснея, говорит со. — рекомендации, пожалуй, засуну в жопу. а знаешь, что еще в ж... — улыбка как у чеширского кота расплывается у старшего, когда его перебивает бин: — рот свой замолчи! ты че... фу нет... минхо, да твою мать... — чанбин, краснея, ещё больше закрывает уши, чтобы не слышать всякие непристойности со рта хо. минхо смеется громче обычного. любовь минхо больше зависимости. любовь чанбина едкая, словно дым сигарет.