Will you try to fix me?

Coldplay — O Billie Eilish — ocean eyes

      Чанбин чиркает зажигалкой, поднося треплющийся на ветру огонек к зажатой в зубах сигарете. Он делает пару тяг, задумчиво смотря в окно с высоты восьмого этажа. Ночной Сеул почти бесшумный, ведь вся дневная суета уже давно отступила, давая место тишине и спокойствию. Только редкие машины нарушают установленный кем-то свыше порядок, разрезая залитую яркими огнями автостраду шумом моторов и светом белых фар.       Чанбин не любит Сеул. По крайней мере, эту его часть. Здесь никому нет дела до того, кто ты такой и что из себя представляешь, зато обычные, совсем не интересные, пресные люди соревнуются в том, кто лучше живет и кто больше зарабатывает. Студенты по большей части такие же — подражают взрослым, хотят быть взрослыми, хотя понятия не имеют о том, как это. Вечные вечеринки, алкоголь, травка и даже наркотики — ничто в сравнении с тем, что им предстоит пережить в будущем. Чанбин не хочет быть таким. Ему неинтересны все эти молодежные тусовки и так далее по списку.       Он вообще не любит людей, если на то пошло. Каким образом его занесло в компанию Чана — он и сам не знает. Просто в один прекрасный момент он понял, что вокруг слишком много людей, которые понимают его и готовы помочь с любой проблемой, будь то банальное «прикрой меня на парах, я до утра писал песню» или «мне плохо, приедешь ко мне?». Чанбину сложно открываться всем подряд, это обычный защитный механизм, как в психологии, но почему-то у этих ребят получилось найти ключи ко всем его потаенным уголочкам души. Да и сами парни не раз показывали, насколько Со для них важен — всегда делились своими переживаниями, а как-то даже Чан, как самый старший, позвал всех на «вечеринку откровения». Абсолютно нелепое название для тех, кто впервые в жизни раскрылся кому-то другому.       Насколько Со не переносит других людей, настолько он привязался к этим ребятам.       И прямо сейчас отношения двоих его друзей, которые не могут сами разобраться со своими страхами, детскими травмами и чувствами, очень сильно волнуют. И, если с Минхо, в принципе, должно быть все в порядке, — все-таки, не маленький ребенок, сам знает, что разбитое сердце лечится только любовью, — то с Джисоном дела обстоят несколько иначе. Чанбин почти на восемьдесят семь процентов уверен, что Хан по ошибке написал Феликсу, а не ему, исключительно из-за своей невнимательности, а после просто смирился с тем, что веснушчатый проявляет много внимания для человека, с которым его связывает всего лишь один сеанс Гарри Поттера и одна ночевка. Оставались еще тринадцать на то, что он целенаправленно написал именно Ли, и вот это уже вызывает подозрения и даже маленькую тревогу. И, может быть, где-то глубоко он ревнует друга к этому белобрысому недоразумению.       Он до сих пор не понимает, что такого нашли в Феликсе Джисон с Чаном, а потом и остальные. Обычный парень со смазливой мордашкой, коим обычно прочат айдольскую карьеру, а в остальном совершенно не примечательный. Такой же, как и все. Но что же было в нем такого особенного, раз Джисон и Чан решили притащить его в компанию? Чанбин задается этим вопросом слишком часто для человека, который не интересуется жизнями других людей.       Одно он знает точно: у Феликса есть какой-то секрет, который он прячет глубоко в себе, подальше от посторонних глаз, чтобы никто ничего не заподозрил.       Как бы Чанбин не хотел, чтобы их с Ли связывало как можно меньше общего, все равно они сталкивались чересчур часто для людей, не заинтересованных в общении друг с другом. Со ему не доверял. Банально из-за того, что мало о нем знал, да и не горел он желанием узнать его получше. Почему-то он отказывался думать о том, что Феликс — человек, заслуживающий доверия, хотя бы потому, что таковым его считают хотя бы пара человек.       Он выкуривает три сигареты, прежде чем запыхавшийся Феликс толкает дверь в кухню. Свет выключен, потому что Со лучше чувствует себя в темноте, да и разрушать ночную атмосферу желания у него не возникает. Он смотрит на силуэт Ли, который тяжело дышит, будто пробежал марафон от самого дома Джисона до общаги, а потом еще на восьмой этаж поднимался на своих двоих, а не на лифте. Феликс упирается ладонями в колени, приводя дыхание в норму. Волосы растрепаны, как будто он действительно практиковался в беге, а яркие веснушки полыхают натуральным огнем.       — Ты от маньяка убегал, что ли?       Феликс приподнимает голову, смотрит на него снизу вверх, все еще тяжело дыша ртом. Еще пару мгновений он стоит в прежней позе, а затем подходит к столешнице и, наплевав на любые приличия, садится на нее задницей. Чанбин на это лишь вскидывает брови в удивлении, но ничего не говорит. Ли стягивает с себя куртку, кладет ее рядом и обмахивается футболкой.       — Нет, — в тоне слышатся нервозные нотки, он старательно избегает взгляда Чанбина. По вискам стекают капельки пота. — Я подумал, что ты убьешь меня, если я не приеду как можно быстрее, так что…       — Я не говорил тебе, чтобы ты сюда телепортировался, — перебивает Со, выбрасывая окурок в жестяную банку-пепельницу и складывая руки на груди. — Я вообще думал, что ты завтра придешь.       Феликс застывает на какой-то миг, но, когда Чанбин моргает, он уже скрещивает ноги в лодыжках и садится удобнее. Тоже закрывается, паразит. Он избегает его взгляда, пока ищет смартфон, и молчит       — Вот, цитирую: «не заставляй меня ждать, веснушчатый», — с самодовольным видом поворачивает яркий экран телефона он к Со, отчего у парня рябит в глазах.       — Ладно, думай, как хочешь, — нетерпеливо соглашается Чанбин.       Помимо недоверия и неприязни, Феликс вызывает в нем еще несколько странных и не сказать чтобы понятных эмоций. Он, вроде бы, и замкнутый по большей части времени, но, если спросить его о чем-то, в чем он разбирается, Ли просто не заткнуть. Он тогда превращается в видоизмененную версию Джисона и болтает без умолку. И, если к Хану Чанбин уже давно привык и считает это его персональной милой изюминкой, то подобное поведение Феликса наталкивается лишь на поджатые в недовольстве губы и холодный взгляд.       Феликс пожимает плечами на его последнюю реплику.       — Я никогда не уставал так эмоционально, как сегодня, — вдруг честно признается он.       Чанбин видит, как он откидывается спиной на стену и прикрывает глаза. Руки безвольно лежат на крепких бедрах, а брови сами собой сходятся к переносице, словно подтверждение слов Ли.       Знакомое чувство беспокойства вновь поднимается к груди, облизывая с ног до головы и пуская ритм сердца чуть быстрее. Чанбин даже немного подается вперед, чтобы уловить любые изменения в голосе Феликса. Понять по одному его тону, насколько плохо чувствует себя Джисон.       — Рассказывай давай, чего расселся, — торопит парня Чанбин.       — Захотел и расселся, ты мне мамочка, что ли? — огрызается Феликс, распахивая большие глаза и недовольно хмуря брови.       Они смотрят друг другу в глаза несколько долгих секунд. У Феликса темные радужки прямо пылают огнем недовольства, вот-вот подожгут ресницы. Он сам весь какой-то огненный, пылающий, как пожар: протянешь руку — и раскаленные языки пламени оставят незаживающий ожог на всем теле.       Чанбин впервые сталкивается с такой сильной эмоцией со стороны Ли. Раньше парень то ли стеснялся, то ли боялся его, но никогда не проявлял каких-то сильных эмоций. Накипело? В любом случае, он не знает, как на это реагировать.       Потому что против своей воли хочется дотянуться рукой к этому костру и обжечься, наконец, чтобы отрезвило, растопило стену льда, которую возвел вокруг себя Чанбин.       Но он не позволяет себе проявить слабость. Только не перед ним. Перед Чаном, Хенджином, даже Чонином, но не перед ним.       — Проехали, — находит в себе силы вновь заговорить Со, первым отводя взгляд от жгучих омутов.       — Ладно, — соглашается парень, выпрямляясь. Он смотрит на свои ладони, которые перебирают кольца на пальцах.

***

      Феликс по памяти добирается до дома Джисона за каких-то пятнадцать минут. Спасибо Чану, он прикрыл его перед преподавательницей психологии, потому что неизвестно, на сколько бы он задержался. Да и «сеанс» кофе с очаровательными президентом студсовета и ее заместителем пришлось отложить, оправдавшись в короткой смске срочными делами.       Джисон долго не открывает дверь, и внутри у Феликса разгорается целая паника, потому что он не знает, что с Ханом случилось и от этого еще неспокойнее. Парень открывает в тот же момент, когда Ли уже готовится обзванивать скорую, полицию и даже газовую службу в его поисках. И то, что Феликс видит перед собой, совершенно не облегчает напряжения, закрутившегося в животе неприятным комком.       Джисон растрепанный, футболка свисает с одного плеча, обнажая острую ключицу, а в покрасневших глазах запечатлено слишком много сильных эмоций, чтобы устоять перед таким напором. У Феликса вся жизнь перед глазами пробегает, когда Хан чуть не падает в его руки.       — Эй, эй, Джисони, — подхватывает он его подмышками, закрывая за собой дверь на защелку. — Ты слышишь меня?       — Да, — вяло говорит тот.       Феликс быстро сбрасывает конверсы и ведет Джисона в его комнату. Хан не сопротивляется, и это пугает еще больше. Сердце заходится ходуном.       — Ты расскажешь, что случилось? — осторожно укладывает Ли его на все еще не застеленную кровать, на которой Джисон сразу же сворачивается калачиком. Он такой маленький и несчастный, что хочется укутать в смятое одеяло, которое бесформенным комком валяется в ногах, и гладить по голове, постоянно шепча «все будет хорошо».       — Можно я… немного полежу вот так? — еле слышно спрашивает Джисон, заламывая брови. У Феликса сердце крошится на осколки от одного вида такого парня. — Пожалуйста, Ликси. Если хочешь, можешь лечь рядом, я… — замолкает он, в растерянности подбирая слова. — Полежи со мной, пожалуйста… Мне очень больно.       Ли чувствует, как кожа покрывается липким потом, а в груди как будто камень тянет все внутренности вниз. Он не раздумывая укладывается на край кровати, сгребая в охапку Джисона. Хан еще недолго старается держаться, а потом просто начинает плакать.       — Тише, тише, маленький, — шепчет Феликс, поглаживая его по спине и перебирает темно-русые пряди. Он определенно знает, что делать в таких ситуациях и не сказал бы, что сильно рад этому. — Я рядом, ты можешь мне довериться.       Хан плачет, сильнее прижимается к нему, как дитя — к матери, и не может остановиться. Феликс не знает, скольким людям он показывал свои слезы, ведь плакать при ком-то, показывать глубоко спрятанные чувства, очень дорогого стоит. То, что Джисон сейчас не сдерживает себя, показывает свои переживания и выпускает эмоции наружу, значит, что Феликсу он доверяет. Это действует на Ли подобно громовому разряду посреди грозы, отчего взгляд застилает пелена и он чувствует, как теплые дорожки текут уже по его щекам, а горло спирают невысказанные эмоции. Эмпатия всегда была его отличительной чертой.       Сколько проходит времени, никто из них не знает. В какой-то момент Феликс понимает, что Джисон немного успокоился и теперь только всхлипывает остатки душевной боли, а затихает и сам.       — Ты-то чего ревешь? — спрашивает Хан, немного высвобождаясь из рук Ли, так чтобы можно было смотреть в его лицо.       — А у меня привычка такая: если кто-то ревет, то я за компанию, — пытается разрядить обстановку парень, даже немного тянет уголки губ вверх, но улыбка получается какой-то ненатуральной, пластиковой. — Прости, неудачная шутка.       — Да ладно, все в порядке, — отмахивается Джисон, дотрагиваясь ладонями к щекам и вытирая соленую влагу.       — Так что, все-таки, случилось? — спрашивает Феликс, надеясь, что после такого обмена эмоциями Джисон решится рассказать.       Тот сникает, тяжело вздохнув, отчего у Ли снова тянет горло.       — Я только что разбил сердце самому близкому мне человеку.       Перед глазами Феликса словно лампочка загорается, ведь он почти на все сто уверен, что речь идет о Минхо. Камень в груди становится еще тяжелее. Джисон поднимает на него взгляд с больной улыбкой, прямо спрашивающей «я дебил, да?»       — О ком ты? — почти натурально удивляется Феликс, мысленно аплодируя и вручая Оскар за лучшую драматическую роль в ситкоме. Абсурдно? Да. — Это Минхо-хен?       — Да, — сразу же кивает Джисон.       Феликс вспоминает, как Хан тогда пресек его попытку поучаствовать в ситуации какими-то не очень приятными словами. Видимо, он тоже вспоминает об этом, потому что поднимает полный ясности взгляд.       — Прости за тот раз. Тогда я действительно не мог тебе рассказать, потому что плохо тебя знал.       — Сейчас ты думаешь, что я — тот, кому можно доверять? — с вызовом спрашивает Феликс, тут же давая себе мысленно по морде.       Джисон долго на него смотрит, прежде чем заговорить.       — Вообще, я правда чатом ошибся, — прямо говорит он, и где-то внутри у Феликса скребут кошки. — Но сейчас я об этом не жалею. Ты не ушел сразу же, когда я разревелся, даже поплакал вместе со мной, — нервно усмехается Джисон. — Спасибо за это.       На душе теплеет сразу же после словосочетания «не жалею». Феликсу кажется, что там расцветают какие-то трепетные весенние цветы. Он улыбается в ответ.       — Думаю, нужно начать с самого начала, чтобы ты понял, — тяжело вздыхает Джисон, а Феликс готовится слушать, не предчувствуя ничего хорошего. — У меня с детства панические атаки. Отец часто поднимал руку на мать. Я, конечно, пытался ее защитить, но дошло до того, что он чуть меня не убил. Я попал в реанимацию и пролежал там несколько месяцев. Конечно же, в школу я не ходил, а у родителей не было так много денег, чтобы нанимать мне учителей, которые бы приходили ко мне в палату и занимались со мной. Я пропустил год.       Феликс в шоке не может выдавить из себя ни слова, лишь шире раскрывает глаза и приоткрывает рот. Джисон тем временем продолжает.       — У меня не было друзей тогда, поэтому ты не представляешь, как я радовался, когда поступил в университет и в первый же месяц мы с Чаном и ребятами сдружились. У меня не складывались отношения только с Минхо, потому что я его считал самовлюбленным эгоистом, нарциссом, которому важна только репутация и ничего больше. Знатно я тогда ошибся, — хмыкает Хан. — Не знаю, каким чудом так вышло, но мы все-таки стали общаться немного теснее. Дошло до того, что он проводил время только со мной, а я — с ним, на что все очень сильно обижались. Мы много переписывались, и однажды я сказал ему, что не могу спать с выключенным светом или если рядом никого нет. Он, конечно, посмеялся, но, когда я ему впервые позвонил посреди ночи с очередным приступом, он просто охренел.       «Так вот, почему он тогда настаивал на том, чтобы я остался с ним на ночевку», думает Феликс.       — Он сказал, чтобы я всегда впредь звонил ему, если я забуду включить на ночь свет или мне нужна будет компания. А на новогодней вечеринке, которую он собрал у себя дома, он мне впервые сказал о том, что втрескался в меня.       Джисон прикрывает глаза, переводя дух. Видимо, эта информация достаточно личная, чтобы без последствий для психики рассказывать ее кому-то. И, почему-то, Феликс думает, что в курсе этих событий только Чанбин. Человек, которому он бы сам стал доверять свои секреты в последнюю очередь.       — А ты что? — осторожно подает голос Ли, заправляя непослушную прядь волос Джисона за ухо.       — А я что? А у меня панические атаки и зависимость от его объятий. Я не был влюблен в него тогда.       «А так уж ты в этом уверен?», проносится в голове голосом Минхо.       — Тогда, — повторяет Феликс. — А сейчас?       — Сейчас я в этом не уверен, — честно признается Хан, ерзая на кровати и не зная, куда деть глаза, чтобы не смотреть на Ли. — Я прогнал его сегодня, понимаешь? Мне снова приснился кошмар, и я снова позвонил ему… Минхо всегда приезжает сразу же, о чем бы я его не просил. Он остался до самого обеда, а я… Просто сказал ему, чтобы он уходил. Я даже не помню, что я говорил, не помню, когда он ушел и куда делась его куртка, которую он бросил на стул. Я самый ужасный человек на планете. И я запутался.       У Джисона снова глаза наполняются непрошеной влагой и с ресниц срываются одинокие слезинки, оставляя после себя влажные дорожки на круглых щеках. Он быстро моргает несколько раз, вздрагивает и спешит вытереть ладошкой слезы.       — Плачь, сколько хочешь, Джисони, — вновь обвивает руками его Феликс и кладет подбородок на макушку. — Ты уже достаточно рассказал мне, чтобы не скрывать от меня слезы. Если захочешь, я помогу тебе распутаться.       Хан как-то слишком отчаянно кивает головой, несколько раз врезаясь макушкой в нижнюю челюсть Феликса, но оба не обращают на боль внимания. Физическая боль — почти ничто в сравнении с ментальной.       Они лежат несколько долгих часов, в течение которых Джисон еще пару раз всхлипывает, пока закатное солнце медленно окрашивает белые стены в комнате в ярко-оранжевый. Феликс про себя отмечает, что завтра будет теплее, чем сегодня. День сменяется ночью, меняя теплые цвета на холод лунного света.       — Хочешь, сделаю тебе массаж? — шепотом спрашивает Ли, боясь лишним звуком нарушить идиллию.       — А ты умеешь?       — Я в этом спец, поверь мне.

***

      — Я сделал ему массаж, и он под конец вырубился, — заканчивает рассказ Феликс, изредка поглядывая на реакцию Чанбина, который все время внимательно слушал, не перебивая. — Перед уходом я включил обе настольные лампы и закрыл дверь.       Чанбин выслушивает монолог Ли молча, пока шестеренки в его голове отчаянно работают. Массаж? А этот парень не так и прост, как он думал ранее. Все же, этот факт он откладывает на дальнюю полку, обязательно обещая себе вернуться к нему чуть позже.       — Как насчет Минхо? — спрашивает Феликс не без интереса, но все также обессилено опираясь на холодную плитку позади.       — Надень куртку, простудишься.       — Что?       Чанбин не может поверить в то, что только что сказал. Он поднимает глаза на Феликса, который таращится на него, как на восьмое чудо света, и триста раз жалеет о том, что не подумал перед тем, как сказать такую нелепость. Он оправдывает себя тем, что мысли его были заняты совсем другим.       — Куртку надень, говорю, — повторяет Со, нервно сжимая рукава домашней худи оледеневшими пальцами. — Если ты заболеешь, кто будет Джисона успокаивать?       Феликс смотрит на него с недоумением и даже легким шоком, но вопросов лишних не задает, надевая куртку.       — Так что там с Минхо-хеном? — вновь задает он проигнорированный ранее вопрос.       — Я просидел с ним до восьми. Он не собирался лезть в петлю, вроде, да и в целом выглядел адекватно.       — Да, вел бы я себя адекватно, если бы мне сердце разбили, — фыркает Феликс, натыкаясь взглядом на острые глаза Чанбина.       — Не перебивай, — предупреждающе шипит парень, и Ли поднимает руки вверх, мол, сдаюсь. — Он меня вытолкал за дверь часов в восемь, заверив, что все в порядке. Конечно же, я ему не поверил, зато взял с него клятву отписываться каждые два часа о своем эмоциональном состоянии.       Про развод он принципиально не стал говорить, считая, что это личное дело Минхо.       — Ну ты и тиран, — вставляет Феликс, и у Чанбина почти лопается пружина терпения. Он закатывает глаза, сжимая руки в кулаки и напоминая себе, что убийство уголовно наказуемо.       — А ты что-то слишком болтливый, я посмотрю.       — Тебя что-то не устраивает? — выгибает одну бровь Феликс, смотря на него с каким-то вызовом.       — Меня ты вообще не устраиваешь, — тяжко вздыхает Чанбин. — Но, так как меня и тебя с недавних пор связывает одна тайна, мне придется смириться с тем, что нужно будет с тобой контактировать, так что, будь добр, сбавь немного обороты и не нарывайся.       Ли фыркает, но больше ничего не говорит. Они еще немного молчат.       — Ладно, вали к себе. Если что-то новое появится от Джисона — пиши, — отталкивается от стены Чанбин и направляется в сторону коридора.       Захлопывая за собой дверь в кухню, он слышит, как Феликс его передразнивает каким-то слишком высоким голосом, таким непохожим на привычный низкий тембр. А еще Чанбин не выкурил четвертую сигарету, как планировал ранее. Ну, ничего, переживет. Возвращаться обратно туда, где находится раздражающий до чертиков мальчишка, он не хочет.       В комнате привычный творческий беспорядок и ослепительная темнота, как он любит. Оставленный на кровати смартфон пиликает входящими сообщениями, и Со, недолго думая, плюхается на застеленное покрывало и открывает иконку мессенджера. Как он и ожидал, в их никогда не спящей беседе снова какое-то бурное обсуждение. Счетчик показывает целых 564 непрочитанных сообщения, и Чанбин внутренне стонет, потому что читать такое количество — себе дороже. Он листает до последних десяти и старается вникнуть, о чем общаются его друзья. smart_guy: хенджин, когда ты уже ник поменяешь? pretty_boi: ой блять опять началось pretty_boi: вот что тебе не нравится? smart_guy: у меня глаза болят на это смотреть pretty_boi: чтоб ты знал мне твой тоже особо не заходит smart_guy: го на спор поменяем ники? crumb_of_bread: о боже я пропускаю выступление в цирке crumb_of_bread: подождите я бутер себе сделаю bang_chan: чонин! crumb_of_bread: да что я-то сразу блин crumb_of_bread: хен ацтань pretty_boi: а хули нет pretty_boi: давай предлагай smart_guy: давай ты будешь принцесской smart_guy: у тебя даже свой принц есть pretty_boi: фу блин не хочу быть принцессой минхо bang_chan: минхо-хена* pretty_boi: ой все pretty_boi: кстати где наш принц pretty_boi: и джисон куда-то пропал pretty_boi: и ликси нет pretty_boi: аууууууу bang_chan: попрошу волков не трогать pretty_boi: ой ой ой больно надо crumb_of_bread: держу в курсе бутер готов crumb_of_bread: что я пропустил? smart_guy: только то что хенджин теперь будет принцесской crumb_of_bread: ооооооп pretty_boi: э pretty_boi: я вообще-то не соглашался crumb_of_bread: а кто тебя спрашивать будет pretty_boi: нет чонин ну ты рил нарываешься crumb_of_bread: и что ты мне сделаешь я в другой комнате :))))))))))) pretty_boi: вообще-то я знаю где ты живешь crumb_of_bread: бля crumb_of_bread: вот теперь мне стало страшно crumb_of_bread: не поминайте лихом bang_chan: земля пуховиком smart_guy: чанбинь       Со невольно улыбается. Ребята всегда отличались радужной неадекватностью, которую было слышно за несколько коридоров в универе и видно по количеству уведомлений в чате. Такие привычные перепалки — отличный отвлекающий маневр от мыслей о собственных, давящих на черепную коробку, нерадостных мыслей, которые можно отложить куда-то на дальнюю полочку и не доставать, пока прилив энергии от батареек-друзей не иссякнет. spearb: звали? bang_chan: ОГО bang_chan: завтра что снег пойдет? crumb_of_bread: хен с возвращением crumb_of_bread: я думал ты там умер bang_chan: хван pretty_boi: да хен bang_chan: ты там до чонина еще не добрался? pretty_boi: в процессе pretty_boi: а что bang_chan: наваляй ему и за меня тоже bang_chan: мелкий совсем совесть потерял crumb_of_bread: БЛЯТЬ crumb_of_bread: КТО-ТО ЛОМИТСЯ КО МНЕ В КОМНАТУ smart_guy: сотка на то что это наша принцесска crumb_of_bread: если он до меня доберется то я все завещаю феликсу crumb_of_bread: он из всех вас самый адекватный crumb_of_bread: и вообще вы не помогаете!!!!!! bang_chan: хван держи в курсе pretty_boi: я просто запишу вам голосовое когда буду его пытать пока он не вымолит у меня прощение bang_chan: отлично bang_chan: рассчитываю на тебя       На несколько минут в чате повисает оглушающая тишина, которая наконец-то не разрывает воздух бесконечными сигналами уведомлений. Чанбин мягко бросает телефон на стол и растягивается на кровати, не расправляя одеяла и не переодеваясь. Он прикрывает веки и дает волю всем мыслям, накопленным за день. Он проваливается в сон, забыв завести будильник на завтра.       Подсознание подкидывает ему яркие картинки сегодняшних событий, которые перемешиваются, как в калейдоскопе, создавая новые и новые узоры, в которых огнем горят яркие веснушки.