Will you try to fix me?

The Script — I’m Yours Finneas — I Lost A Friend

      Чанбин то и дело натыкается в соц. сетях на посты и сторис с танцем Феликса. Еще даже не было концерта, а видео с репетиции разлетелось по всему университету, как горячие пирожки мамы Джисона. На каждом углу обсуждают то, как потрясающе двигается Ли, его пластичность и сосредоточенность на песне так, будто это — величайшее из достижений человечества. Многие студенты не стесняются говорить о своей симпатии к Феликсу из-за одного только видео, и Чанбин фыркает. Они даже не имеют представления о том, что это за человек.       Чанбин одергивает себя. Ведь он, по сути, тоже не знает, какой Ликс на самом деле.       За выходные новость распространяется во все, даже самые захолустные уголки университета, и теперь у всех на языке крутится одно сплошное «Феликс, Феликс, Феликс». У Со голова болит от постоянных перешептываний о том, насколько младший крутой и так далее по списку. Сам же Ли очевидно смущен возникшим буквально из ниоткуда пристальным вниманием сотен, тысяч людей, которых не знает от слова совсем. К нему постоянно подходят знакомиться, девчонки строят глазки, а Йеджи с Рюджин появляются в поле зрения чаще, чем хотелось бы. Чанбин только стискивает зубы и отводит взгляд.       Ребята теперь по-дружески поддразнивают его, отчего и так смущенный всем этим Феликс еще гуще краснеет, пряча глаза за челкой и мягко улыбаясь. Особенно стараются Минхо и Джисон, которые, едва начав встречаться, кому только не демонстрируют переплетенные руки и одновременно показывают языки в ответ на очередное закатывание глаз Чанбина или Хенджина. Они и до этого были невыносимыми, когда оказывались рядом, а сейчас вообще переходят всякие границы. Чанбин, конечно же, рад за них, потому что и сам приложил руку к тому, чтобы они были счастливы, а раздражается из-за банальной белой зависти. Он так и говорит им напрямую, а они лишь смотрят друг на друга полными глазами любви и так приторно улыбаются, что Хван каждый раз делает вид, что его тошнит. В такие моменты внимание от Феликса слегка отступает, и Со пару раз подмечает его невидящий взгляд, которым он упирается прямо перед собой.       И, как бы Чанбин не был раздражен тем, что вокруг их компании теперь вечное копошение желающих отхватить внимание новоиспеченной «звезды», он не может скрывать от самого себя то, что творилось с ним после увиденного вживую танца Феликса. Он думает, что младший определенно обладает какими-то магическими способностями, раз это коснулось не только обычных смертных, но еще и его. Он помнит бешено колотящееся сердце в груди и пылающие огнем собственные бледные щеки — парадокс, — и не может успокоиться. С ним не должно такое происходить.       Только не снова.       Чтобы отвлечься, занять себя чем-то, Чанбин берет почитать в универ Ремарка. Он надеется, что таким образом убьет двух зайцев сразу: и абстрагируется от неинтересных пар (коих сегодня, к величайшему его сожалению, было большинство), и перестанет обращать внимание на волны шепота, раздающиеся по аудитории каждый раз, когда Феликс забавно нахмурит брови или задумчиво глянет в окно. Он надевает очки — старая привычка со времен школы, когда он садился читать очередную захватывающую книгу. Чан удивленно смотрит на это безобразие, потому что за три года дружбы Со никогда не позволял себе отвлекаться от лекций, только если был не в состоянии и лежал на больничном у себя дома, а здесь такое вопиющее поведение друга вводит в ступор не только Бана, но и остальных. Хенджин даже коротко дотрагивается губами до его лба, чтобы померить температуру.       — Ты дебил? — почти серьезно интересуется у Хвана Чанбин, крутя пальцем у виска и возвращаясь к роману.       — Нет, это ты мне скажи, — настаивает блондин, опираясь одним локтем на парту, а другим — на спинку лавки.       — Что?       — Я впервые вижу, чтобы ты не слушал препода, — ошеломленно смотрит на открывшуюся картину друг и приподнимает брови.       — Все когда-то бывает впервые.       Хенджин хватает со стола тетрадку и несильно бьет его по плечу.       — Эй! — шипит Чанбин, бросая на парня злой взгляд. — Я читаю, вообще-то.       — Что случилось? — как-то торопливо спрашивает Хенджин, и в его лице нет больше ни намека на прежний немного шутливый тон. Чанбин устало прикрывает глаза, понимая, что просто проигнорировать друга он не может — он же будет ему это припоминать до конца дня и доставать своими расспросами.       — Меня бесит… это все, — неопределенно машет он рукой в сторону других студентов и вновь утыкается носом в книгу.       — Ясно, — как-то кровожадно улыбается Хенджин одним краем губ и больше, как ни странно, с вопросами не пристает.       Чанбин ожидал, что Хван забросает его еще парой сотен идиотских вопросов, поэтому удивлен очень сильно внезапным отступлением, но ему сейчас не до того. Сзади новой волной проходятся охи и ахи, потому что Феликс что-то спросил у преподавателя. А голос у него красивый, низкий, бархатистый, такой, что кровь в жилах стынет, совсем не ассоциируется с мальчишеским лицом с россыпью веснушек.       Со хочется ударить себя томиком Ремарка по голове за такие мысли, но он лишь до побелевших костяшек сжимает твердый переплет пальцами.       Вместо того, чтобы мучить себя рассуждениями о том, какими странными и непонятными бывают люди, он углубляется в историю Лилиан и Клерфэ, которых судьба неожиданно свела посреди зимы в пансионе для больных туберкулезом.       Не успевает он прочесть и тридцати страниц, как пара заканчивается и им приходится переместиться в другую аудиторию на социологию, которую ведет самый нелюбимый профессор Чанбина — мистер Кан. Нелюбовь у них взаимная, потому что прилежно учащийся по всем предметам Со бесит того до чертиков, так как, похоже, разбирается в его предмете лучше, чем кто либо. Чанбин не хочет и на этой паре слушать противный писклявый голос Кана, поэтому вновь достает «Жизнь взаймы».       Он не замечает никого вокруг, полностью погрузившись в роман, не замечает того, кто садится рядом с ним, лишь двигается к окну, когда над ухом кто-то говорит, что места не хватает, а рядом с ним еще два пустых стула. Он бы и сидел так до конца пары, изредка поднимая глаза на профессора, который умудряется триста пятьдесят раз запутаться в собственных словах, но чей-то пронзительный взгляд не дает глазам сосредоточиться на печатных строках — они постоянно расплываются, сбиваются, ускользают от него, как песок сквозь пальцы. Он не выдерживает и поворачивается вправо.       Напротив сидит Феликс, смотря на него своими огромными глазищами. Со присматривается не специально, чисто на автомате, чтобы увидеть, как его глаза вновь горят тем огнем, который он видит уже во второй раз. Он поеживается немного, потому что Феликс как будто глядит в саму душу, едва задевая его своим жаром.       — Хен, — тихо говорит он, а за спиной вновь шепчутся стайки девчонок. Раздражает до белого каления.       — Что? — неслышно спрашивает Чанбин.       Он теряется в темной радужке напротив, мгновенно забывая о том, что находится на паре, а книга, которую пальцы несильно сжимают, вот-вот вывалится из ладоней. Потому что нельзя смотреть так. Ликс как будто видит его насквозь, не шугается его, как прежде, а наоборот, заинтересованно и очень серьезно заглядывает в глаза. Как будто и не было их разговора на повышенных тонах субботним вечером, как будто все осталось, как прежде.       — Можно я тебя, ну… нарисую?       — Что?       Вопрос Феликса застигает Чанбина врасплох, и он не может придумать, что бы ответить парню, потому что все мысли просто-напросто выбиваются из головы сверкающими веснушками и едва сведенными у переносицы светлыми бровями. Он чувствует, как по спине проходятся мурашки, природу которых не в состоянии вычислить. В висках пульс стучит, наверное, все сто ударов, а грудь сдавливает чья-то огромная рука, не давая вдохнуть.       — Можно я тебя нарисую? — повторяет вопрос Феликс, привлекая к ним еще больше внимания.       Чанбин вздрагивает, когда понимает, что все это время задерживал дыхание, спешит привести мыслительные процессы в относительный порядок и с треском проваливается. В ушах звенит хриплый шепот Ли, и это просто лишает последних осколков самообладания.       Тем не менее, он не хочет казаться каким-то сопливым подростком, у которого проблемы стучатся в голову ежесекундно и он переживает их с помощью всевозможных способов, поэтому заставляет себя собраться и небрежно бросить:       — Как хочешь, мне все равно.       Он едва заставляет себя отвести взгляд от темных пожаров, чтобы вернуться к роману. Он не видит, как Феликс удовлетворенно кивает и бесшумно достает из рюкзака скетчбук. Ли долго листает страницы, иногда задерживаясь на зарисовках подольше, чтобы что-то рассмотреть. Чанбину, если честно, должно быть все равно, но любопытство заглушает глас разума. Со чувствует, как начинают пылать уши, и все еще не может понять, почему.       Этот длинный абзац он перечитывает уже раз десятый, потому что снова уши концентрируются не на том: раздражающий голос Кана что-то вновь вещает с трибуны, Минхо и Джисон с чего-то тихо, но заливисто смеются, и вновь появляются эти шепотки. Чанбин прикрывает глаза на несколько мгновений, поднимает голову вверх, чтобы избавиться от лишних шумов, и ему почти это удается, как сбоку вновь раздается приглушенный голос Феликса.       — Тебе идут очки.       Чанбин давится воздухом и с ужасом распахивает глаза.       — Ты что, из ума выжил?       Он не поворачивается к Ли, боясь, что вновь провалится в пламя его глаз, и правильно делает. Думает, что правильно делает. Феликс больше ничего не говорит, лишь слышно, как скрипит по бумаге карандаш. Как ни странно, эти звуки умиротворяют, и Чанбин вновь возвращается к огромному абзацу, на этот раз понимая все с первого раза и читая дальше.       К концу дня роман прочитан на две трети, и Чанбин устало потягивается в столовой, после разминая плечи и жалуясь Чану на то, как он устал сидеть и не заниматься спортом. Раньше они с ним занимались в спортзале, но с недавних пор блондин перестал туда ходить, а Чанбину было слишком ссыкотно посещать зал в одиночку.       — Ты же знаешь, что у меня сейчас с деньгами напряг, — разводит Бан руками, не в силах ему помочь.       — Угу.       — Если бы ты не отнекивался и вступил в какой-то спортивный клуб, было бы легче, — между прочим говорит друг, задумчиво глядя в окно и посасывая через трубочку сок.       — Ну и в какой? Баскетбольный? Волейбольный? С моим-то ростом? — фыркает Со, откидываясь на спинку стула и утыкаясь взглядом в потолок.       — Теннис, друг мой, теннис. Настольный, разумеется, потому что для большого у тебя комплекция не та.       — Спасибо, что еще раз надавил на больную мозоль.       — Ты первый начал.       Они принимаются за еду, с аппетитом уплетая за обе щеки. Что-что, а жратва в их столовке была первоклассная.       — Попроси Феликса сделать тебе массаж, — вдруг предлагает Чан, внимательно следя за его поведением.       Чанбин давится, долго откашливаясь и не осмеливаясь поднять глаза на блондина.       — Ну-ну, осторожнее, — похлопывает его по спине Бан. — Между прочим, он очень в этом хорош, мне уже раза три делал. Полный кайф.       — Нет, спасибо, — отнекивается Со, через какое-то время приходя в себя. — Лучше уж бадминтон.       — Теннис.       — Я так и сказал.       — Чанбин, — серьезным тоном говорит Чан, заставляя его поднять наконец глаза на себя. — Долго ты еще будешь искать отмазки и оправдания? Если не хочешь мне говорить, так хотя бы для себя все проясни. Вы двое мне уже поперек горла, честно.       Чанбин опускает глаза в тарелку, понимая, что Бан, как, впрочем, и всегда, безоговорочно прав.       — Я не пойду на завтрашний концерт. Без меня, хен.       Чан поджимает губы, но не комментирует. Оставшееся время они молчат.

***

      — Нет.       Йеджи стоит напротив Чанбина, скрестив руки, с недовольным выражением лица.       — У меня работа, Хван, — злится Со, сводя брови у переносицы.       — Нет у тебя никакой работы. Чан сказал, тебя уволили недавно, — скрипит она зубами, теряя терпение.       — Я не смогу быть на концерте все равно, — настаивает Чанбин на своем, ибо теперь это уже не просто просьба отмазать от деканата за пропуск концерта, а личное упрямство, переросшее из «пожалуйста, Йеджи» до «я сказал, что не приду».       — Ты ведь знаешь, как мне это нужно, — закипает теперь и девушка, перемещая вес с одной ноги на другую. — Ну, Чанбин! Где твоя совесть? Ты же всегда был пай-мальчиком, тебя любит весь преподавательский состав!       Со не отвечает, потому что такие слабые попытки воззвать к его разуму разбиваются о высокую стену равнодушия. И, может, чего-то еще.       — Йеджи, мне все равно, насколько тебе это важно, у меня немного другие планы.       — Ладно, — сдается девушка, устало опершись бедром о стену около кабинета студсовета. — Но, учти, если до меня докопаются, я защищать тебя не буду.       — Спасибо, ты золотце, — с сарказмом тянет Со, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов и направляясь в другой конец коридора.       В связи с днем студента последние три пары отменили, чтобы дать время участникам подготовиться и еще раз прогнать свои номера. Чанбин рад этому, как никогда, потому что снова не выспался — его все еще терзают думы о том, где бы найти нормальную работу, и ставшая уже хронической бессонница, а так есть свободный вечер, который он может провести с пользой для души и тела. Он ложится спать, едва минутная стрелка показывает половину второго.       Правда, поспать подольше ему не дает настырный звук входящего звонка, который отдается в ушах неприятной вибрацией. Со мажет взглядом по часам: пять вечера. За окном уже смеркается и зажигаются фонари. Он принимает вызов, даже не глядя, кто звонит.       — Живо поднимай свою задницу и тащи в актовый. Деканат проверяет по спискам, — слышится приглушенный голос Чана из динамиков. Чанбин мгновенно просыпается, понимая, что концерт уже полчаса как благополучно идет. — Я знаю, что ты дрыхнешь. Просыпайся и как можно быстрее. Все, я ушел, Йеджи зовет.       Бан отключается, не дав Чанбину вставить и пары слов. Он злится и тихо рычит, потому что его грандиозные наполеоновские планы на сегодняшний вечер в компании самого себя, сигарет и недописанного текста сорваны, но впопыхах одевается и через несколько минут оказывается на улице.       Снег все еще ровной кладкой лежит повсюду, пополняясь каждую ночь новым шаром. Чанбин не обращает сейчас на это никакого внимания, потому что старается не упасть, пока скользит по гололедице.       Сдалось, блин, этому деканату проверять списки присутствующих. Как будто они в средневековье, ей-богу. Чан, в любом случае, не стал бы звонить просто так, зная о том, что Со отпросился с мероприятия даже у самой главы студенческого совета, пусть она и сказала, что отмазывать, в случае чего, не будет. Видимо, тот самый случай таки настал. Проблем с верхушкой Чанбин не очень хочет, поэтому старается маневрировать на скользком асфальте как может, добираясь до главного корпуса университета в считанные минуты. Он практически взлетает на третий этаж к актовому залу и, как можно тише распахнув тяжелые деревянные дверцы, проскальзывает внутрь и тут же врастает ногами в пол.       Он приходит как раз к началу выступления Феликса.       Младший одет в черные обтягивающие штаны и серебристую струящуюся рубашку из какой-то воздушной ткани, которая развевается от каждого движения парня. Чанбин не может отвести взгляда от зачесанных назад светлых волос и босых ступней, — а танцует Ли босиком, — и на автомате вслушивается в слова уже знакомой песни. И, если ранее он не придавал много значения лирике, то сейчас каждое слово припева пробирает до самых костей, заставляя еще не успокоившееся после длительного марафона сердце затарахтеть сильнее в попытке разбиться об ребра, а горло — сильно сдавить тисками. Феликс двигается будто отчаянно, не смотрит в зал, полностью погруженный в танец, ведет плавные линии руками и бедрами, да и вообще творит такое невообразимое своими движениями, которые наслаиваются на песню и бьют в самое нутро Чанбина огромным стальным молотом, что голова кружится.       Он физически ощущает, как спрятанные далеко пережитые события прошлого накатывают на него лавиной, застилая глаза пеленой и не давая двинуться с места. Хорошо, что вокруг никого нет — от входа в зал до размещенных амфитеатром сидений ведет небольшой коридорчик, в тени которого и стоит Со. Феликс вкладывает в танец все эмоции и чувства, это видно по иногда рваным связкам, и даже сюда докатывается огненный свет, а ноги Чанбина подкашиваются от тщетных попыток прийти в себя.       Когда в последний раз звучит запев, он прислоняется лбом к холодной стене и часто дышит, не в силах больше смотреть на сцену. Песня заканчивается оглушительными аплодисментами публики, криками «браво» и восторженным свистом, а Чанбин чувствует, как в кармане звонит телефон. Это Чан.       — Где ты?       Он с трудом переводит дух, еще пару раз сделав глубокие вдохи.       — Я у входа.       — Сейчас тебя заберу.       Чанбин чувствует себя потерянным. Он затуманенным взглядом смотрит на сцену, где уже вовсю продолжается выступление первокурсников его факультета, но понимает мало что, пока Бан не ведет его к последнему ряду. Вокруг кучкой сидят остальные ребята, которые, едва увидев состояние Со, тут же взволнованно смотрят на него.       — Что случилось? — спрашивает Сынмин, осторожно касаясь его плеча рукой.       — Все… все в порядке, — он заикается, зажмуривая глаза несколько раз, чтобы не заставлять друзей нервничать. Наваждение проходит не сразу, но друзья дают ему немного времени, чтобы вернуться в реальность.       — Может, на свежий воздух? — осторожно спрашивает не на шутку нервничающий Чан.       — Лучше водки, — качает головой Чанбин, вводя одной фразой в ступор всех. Они переглядываются между собой многозначительными взглядами.       — Со, ты головой не ударился? Какой водки? Может, водички? — нервно усмехается Джисон, тут же получая от Минхо славную затрещину.       — Хочу напиться, как свинья, — твердо заявляет Чанбин, вгоняя в ступор не только Джисона, но и спокойных обычно Чонина и Сынмина.       — Тогда тебе повезло, — хмыкает Чан. — После концерта будет попойка дома у кого-то из друзей-мажоров Йеджи, не пропадем.       Чанбин угукает и, наклонившись, пропускает пальцы через пряди волос.       Он не мог подумать о том, что какой-то танец может так повлиять на него. То, что он так долго прятал, вновь лезет наружу кровоточащими ранами, окрашивая белоснежное полотно в ярко-алый. Ему отчаянно хочется снова залатать рану, скрепить ее нитями, чтобы она зажила так же, как зажила три года назад, но она все не поддается, лишь сильнее пульсирует, отдаваясь болью в висках и во всем теле.       Когда концерт заканчивается, Чанбин понять не успевает. Его дергает за руку серьезный и напряженный Минхо, оставляя Джисона на растерзание Хенджину и уводит их вперед. Они идут молча, но Чанбин чувствует, что Минхо хочет начать разговор, но не знает, как. Он нервно кусает губы, косится в его сторону.       — Не спрашивай меня ни о чем, хен. Я не могу сейчас, — прерывает его попытки Чанбин, чувствуя, как начинает побаливать голова.       — Ладно, — соглашается Минхо, в чьем взгляде не просто беспокойство, а целые кусочки из растерянности и невозможности помочь. Он так же, как и Чанбин пару недель назад, тревожится за друга и хочет помочь.       Их догоняет Чан, которому Йеджи скинула адрес, и все вместе они направляются в самый эпицентр будущего веселья. Джисона с ними почему-то нет, как и Феликса. На немой вопрос Минхо Бан говорит, что Хан остался подождать его, и все становится на свои места.       Особняк находится не очень далеко от университета и расположен в тихом районе для типичных чеболей. Снаружи он выложен белым камнем, а высокие кованые ворота дают увидеть лишь крышу дома. Изнутри все пространство засыпано снегом, который убран лишь на узких дорожках, ведущих к другим постройкам, и они направляются к огромному двухэтажному дому.       — И чья же это халупка, интересно, — присвистывает Хенджин, окидывая взглядом прихожую, выложенную мрамором. В гостиной под потолком висит хрустальная люстра, а сам дом прямо дышит роскошью и достатком.       — Чэнлэ и Джису, — отвечает ему неизвестно как оказавшаяся одновременно с ними здесь Йеджи, толкая бедром блондина и устремляясь вперед, гордо вскинув подбородок. — Если что, оба уже заняты, можешь ротик не разевать.       Хенджин удивленно таращится ей вслед, вскинув брови и потирая ушибленный бок, пока сбоку ухахатываются с ситуации Минхо и Чан, подначивая друга шутками про выроненную челюсть.       Громко звучит музыка, басы стучат в груди не очень приятной вибрацией. В огромной гостиной тут и там расставлены коробки с пивом и другим алкоголем, на горизонтальных поверхностях — всевозможные тарелки со снэками, пицца и прочие закуски. Чанбин хмыкает, когда натыкается на пару бутылок явно не дешевого виски, стоящих нетронутыми. К ним, очевидно, никому нет никакого дела, потому что все расслабляются слабоалкогольными напитками, поэтому он заходит на кухню в поисках льда.       Там он натыкается на какого-то парня, выкрашенного в огненно-рыжий, в котором он узнает Чэнлэ, и       Феликса.       Между ними атмосфера кристально дружелюбная, распространяющаяся на все помещение. Рыжий что-то быстро тараторит, пока Феликс хохочет своим низким голосом, изредка срываясь на более высокий тон, и порхает вокруг столешницы. Они что-то готовят вдвоем, а Чанбин замечает, что Ли даже не переодевался — на нем все еще легкая серебристая рубашка, открывающая вид на острые медовые ключицы, и обтягивающие во всех нужных местах штаны.       Со застывает в арке, ведущей на кухню, с бутылкой виски в руках, и не может пошевелиться. В животе начинает тянуть и тошнить, а в груди разливается пламя, когда он смотрит на то, как вокруг глаз Феликса появляются морщинки, когда он смеется. Смеется так открыто и искренне, своим глубоким тембром, обнажая ровный ряд зубов и немного десны, что захватывает дух. Чанбин чувствует себя каким-то вуайеристом, наблюдая за явно хорошо ладящими молодыми людьми. Становится как-то странно и непонятно от этого, и Со спешит покинуть кухню, разворачиваясь на пятках и тут же врезаясь в кого-то.       — Блять, — сдавленно шипит он, поднимая голову и встречаясь с глазами какого-то незнакомого парня, который выше его на добрых сантиметров двадцать пять, если не тридцать.       — Осторожнее, — он ему улыбается и, обогнув, заходит к Чэнлэ и Феликсу.       Дальше Чанбин смотреть не хочет, в последний момент ловя на себе отчего-то потускневший взгляд Ли. Он возвращается в гостиную, расстроенный тем, что не удалось заполучить лед, хотя, если бы он засунул куда подальше свое эго и попросил хозяина об этом, то перспектива провести ближайшие часа три в обнимку с элитным алкоголем была бы очень даже ясной и достижимой. Но, увы, он лишь плюхается на диван рядом с обнимающимися Минхо с Джисоном и вздыхает со всей тяжестью мира.       Парочка обращает на него внимание, тут же переключаясь с друг друга на озабоченного Со, который не в настроении от слова «совсем» и хочет побыть в одиночестве. В одиночестве и с бутылкой виски, желательно.       — Вы когда пришли? — решает он не затрагивать тему своих тяжелых дум и перевести стрелки на Джисона.       — Нас Джису забрала на машине.       — Нас — это?..       — Меня, Феликса, Йеджи и Рюджин.       — Ясно, — коротко бросает Чанбин, взглядом скользя по комнате в поисках другого алкоголя.       Значит, девочки-припевочки так и не отстали от Феликса и все также… Стоп. Остановись.       Чанбин отставляет виски на стоящий рядом с диваном столик и прикладывает ладонь ко лбу. Басы пульсируют уже в горле, оставляя на языке неприятный осадок.       Он не успевает ничего обдумать, как из ниоткуда появляется Рюджин и, сделав музыку потише, так, чтобы было слышно ее голос, громко говорит:       — Ребят, развлекайтесь как хотите! Сегодня ночью можно все!       В ответ ей раздается нестройный, но воодушевленный хор первых курсов и нескольких человек со старших, в число которых входят и пару человек из их компании. Все разбредаются по комнатам, сбиваясь в группки по интересам и не очень. На диван напротив садятся Чан и Сана, о чем-то переговариваясь на ухо друг другу. Посреди комнаты лежит мохнатый коричневый ковер, на котором устраиваются другие студенты и Хенджин с Сынмином. Чанбин понимает, что, если не примет сейчас внутрь хотя бы пару глотков спиртного, то отдаст богу душу прямо на этом чертовом диване; его ощутимо трясет. Наконец глаз цепляет из кучи выставленных бутылок у камина какой-то коньяк, и Со сразу же направляется за ним. При более детальном рассмотрении это оказывается не просто "какой-то" коньяк, а самый настоящий Хеннеси. Он скручивает крышку в мгновение ока и слегка морщится, когда по горлу растекается крепкий напиток. Он чувствует себя алкоголиком, потому что не привык хлестать янтарную жидкость не из стакана, но сейчас ему глубоко наплевать на то, что и как правильно нужно пить. Он просто хочет подавить развороченный комок чувств, цепляющийся змеями и кусающий его острыми ядовитыми зубами. Жидкость разливается в теле приятной негой, немного расслабляя напряженные мышцы, и он не сдерживает маленький облегченный вздох.       Забрав бутылку, он возвращается к удивительно притихшим Минхо и Джисону, которые на его вопрошающий взгляд машут головами и лишь сильнее переплетают пальцы. Чанбин вдруг понимает, что почти все его друзья в последнее время ведут себя необычно, особенно эти двое и Чан с Хенджином. Он не успевает подумать о том, что именно в их поведении его настораживает, когда Йеджи выходит в центр комнаты и объявляет о какой-то игре. Со закатывает глаза и порывается уйти подальше от глупых конкурсов, пока его в это не втянули, но девушка заставляет его сесть на место одним взглядом.       — Играют все, кто в этой комнате. Кто свалит — тот может больше не рассчитывать на мою поддержку как главы студсовета.       Чанбин, просканировав ее взглядом с ног до головы, убеждается в том, что она успела уже выпить: об этом говорят раскрасневшиеся щеки и немного замутненный взгляд. Из кухни в это же время возвращаются Феликс и Чэнлэ с большими тарелками в руках, на которых искусно выложены сэндвичи, садясь неподалеку от дивана, на котором сидят Чан, Сана и еще какой-то незнакомый Чанбину парень. Они все еще о чем-то разговаривают, а с пухлых губ Ли не сходит мягкая улыбка. Со почему-то сейчас очень хочется стереть ее с его лица, но он физически не может этого сделать.       — Итак, это немного измененная версия «Я никогда не…», — продолжает тем временем Йеджи, удостоверившись в том, что все ее внимательно слушают. — Мы не будем пить на каждое сделанное дело, а просто загибаем пальцы. Когда зажмете весь кулак — госпожа Минатозаки будет давать вам желание.       — Какие-то странные правила, — хмурится Джисон, поднимая голову с плеча Минхо и обращая на себя внимание. — Может, лучше по классике — поиграем в бутылочку, например, или в «правду или действие»…       — Нет, — категорично отрезает девушка, поджимая губы.       — Ладно, но почему нун… профессор Минатозаки дает нам желания? — все не унимается Джисон.       — Я пишу диссертацию, — загадочно отвечает ему уже Сана, заставляя Чанбина сфокусировать немного поплывший взгляд на себе. — Не спрашивайте, на какую тему, я все равно спьяну не выговорю, — она хихикает. — Считайте, что это научный интерес. И, если у меня не будет идей, можете предлагать свои. Но последнее слово, в любом случае, за мной.       Все согласно кивают, очевидно обдумывая условия, и игра начинается.       Вообще-то, Чанбину категорически не нравится проводить время в шумных компаниях, исключая его друзей, но сейчас ему немного не до того, чтобы ворчать и портить настроение окружающим. Он просто хочет выпить, чтобы не чувствовать всего того, что забирается в душу темнотой. Не хочет вспоминать. В голове мутнеет от коньяка, бутылку которого он уже опустошил на четверть. Чанбин на автомате загибает пальцы, когда звучит подходящая формулировка, лениво наблюдает за тем, как Сана раздает остальным интересные задания, и думает о том, что же попадется ему. Но думает он отстраненно, потому что взгляд то и дело возвращается к ярким веснушкам прямо напротив него. Феликс вообще, будто бы, не замечает Чанбина, вертит головой по сторонам, принимая в игре более чем активное участие, и по новой собирая восхищенные возгласы новоиспеченных поклонников. Его рубашка то и дело сползает с плеч, и ее постоянно приходится поправлять сидящему рядом с Ли Чэнлэ, который уже тоже достаточно пьян, чтобы начать распускать руки. Феликс, к сожалению, тоже уже не совсем трезв, и его вялые попытки объяснить другу, что он может сам, особым успехом как с одной, так и с другой стороны, не венчаются.       — Ура, хен наконец-то зажал все пять пальцев! — выкрикивает с пола оживленный Хенджин, возвращая Чанбина в реальность от созерцания прелестной картины перед ним. — Думал, не доживу.       Он с удивлением обнаруживает, что действительно сжимает сейчас весь кулак, а потом проходится взглядом по остальным, чтобы понять, сколько вместе с ним еще «проштрафившихся», с некоей досадой понимая, что он — единственный. Он поднимает глаза на Сану, которая улыбается ему краешком губ, и понимает, что сейчас ему либо конец, либо конец.       — Хм, что бы тебе загадать, — она делает вид, что задумывается, прикладывая палец к губам, играя на публику и заставляя замереть всех в ожидании. — Придумала! Тебе нужно десять минут держаться за руки с человеком из числа присутствующих, с которым тебе наиболее некомфортно.       Чанбин чувствует, как сердце проваливается глубоко-глубоко, а на него, теперь уже не скрываясь, смотрят большие глаза Феликса, в которых он снова различает вспыхивающие искры.       Лучше бы он вообще не приходил сюда.