Will you try to fix me?

Billie Eilish — i love you Billie Eilish — lovely (ft. Khalid)

      Феликс — словно загнанный ягненок. Чанбину отчаянно хочется узнать, кто же этот волк, осмелившийся напасть на невинное существо, а еще хочется спрятать его у себя на груди и утешать до тех пор, пока хищник не оставит его в покое.       Феликс — самое настоящее солнце. Россыпь веснушек, светящихся жарким огнем на его щеках, веках, скулах; горящие синим пламенем глаза, притягивающие к себе, как трясина тянет ко дну; ослепительное сияние его улыбки, обнажающей крупные зубы; теплые губы, которые Чанбин сминает своими, теряясь в ощущениях и сгорая заживо от бешено колотящегося сердца об ребра.       Феликс — самая большая драгоценность, не имеющая цены.       Феликс — самая близкая и одновременно самая далекая планета солнечной системы.       Феликс — воплощение искусства в чистом виде.       Чанбин влюбился в Феликса.       Вот так внезапно и совершенно неконтролируемо. Как летний ливень посреди знойного дня, когда солнце еще в зените заставляет укрывать оголенные участки кожи от его палящих лучей. Как стайка мотыльков где-то посреди глухой деревни, летящая тучкой прямо в лицо и путающаяся в светлых волосах. Как взрывные аккорды гитары посреди «Богемской рапсодии», поражающие воображение уместностью и своим драйвом. Как первый снег в ноябре, застигнувший его врасплох по пути в общежитие и опустившийся крупными снежинками прямо на полыхающий конец сигареты.       Феликс пробудил в нем такую гамму чувств, которую он уже и не надеялся когда-либо испытать. Он просто появился и перевернул к чертям все установки, все данные самому себе обещания, въевшиеся в кожу стальными клещами. Разрушил внутренние барьеры, которые Чанбин возводил с таким старанием все эти годы, закрываясь от собственных друзей, будто по мановению волшебной палочки. Забавно, что они оба обожают Гарри Поттера: Чанбин уверен, что младший и вправду волшебник.       Волшебник, чьи слезы заставляют внутренних демонов ополчиться против врага, каким бы он ни был. Чанбин боится его опухших красных глаз, с тоской и внутренним надрывом смотрящих в его собственные, будто сам Ликс раскалывается надвое прямо перед ним — такой беззащитный и сломленный. Боится, потому что не знает, что с этим делать.       О взаимности он вообще думать не хочет — Феликс и так сильно натерпелся от его скотского поведения. Он готов убить себя только за то, что раз за разом обрывал его попытки подобраться, даже не удостаивая взглядом. Чанбин точно не заслуживает его.       И то, что он вырвался из плена его губ, тоже говорит о многом. Например, о том, что он ему противен. Даже их маленький разговор накануне, скорее всего, не сможет залечить все раны, которые Чанбин нанес ему своими острыми словами. А теперь он зализывает собственные кровоточащие увечья, как дикий зверь.       И волк теперь, оказывается, он сам.       Испорченное худи висит на спинке стула. Чанбин тупо пялится на темное пятно от колы, случайно разлившейся из стакана, когда не ожидавший Феликс развернулся к нему. В его глазах — какая-то болезненная беспомощность, помноженная на сломленность, о которую порезаться можно. Она будто врезается в него, заставляя переживать те же чувства, что и младший. И Чанбину действительно больно.       От того ли, что Феликс, пусть и ответил на поцелуи, но после сбежал, оставляя после себя яркое воспаленное осознание собственной ошибки? Или от того, что сам Со не может простить себя за свой поступок?       Он сидит на кровати, обхватив колени руками. В комнате — хоть глаз выколи. Луна и уличные фонари плохо освещают, но ему и не нужен свет сейчас. Темнота — лучший друг для самокопания, апатии, едва тлеющего гнилого костра депрессии. Ему не нужно ничего доказывать самому себе, он и так знает это чувство вдоль и поперек.

***

      — Сын, — повелительный тон отца заставляет спину выпрямиться, как будто в нее вставили спицу. Чанбин сразу же затихает, устремляя глаза в тарелку.       — Да, пап?       Отец редко ужинает с ними, предпочитая их едва скрепленному заново семейному уюту компанию своих бизнес-партнеров. Чанбин мало разбирается в этом и понятия не имеет, чем занимается глава семьи — ему, в общем-то, наплевать на него с высокой колокольни, потому что он почти не принимает участия в его жизни. Куда важнее то, какой одинокой и постаревшей выглядит мама, когда отец подолгу задерживается на работе или уезжает в длительные командировки. Вот тогда в подростке-Чанбине бурлят эмоции, и хочется высказать ему все, что накипело, но он лишь покорно слушает его наставления и закусывает изнутри щеки.       — На выходных к нам придут Каны, будь добр, выгляди как мужчина, а не ребенок, который не вырос из детских игр.       Чанбин вскидывает голову и устремляет на него злой взгляд.       — Решили меня женить? — нервный смешок вырывается сам собой. Перечить отцу всегда было самоубийством.       Со-старший кидает на него властный взгляд, полный презрения и желчи. Чанбину холодно от того, насколько бездушен собственный отец.       — Юнсон — хорошая девушка, Бини, — вмешивается в напряженный разговор мама, легонько поглаживая сухими пальцами его ладонь.       Ее беспокойство и забота сейчас — как плевок в лицо. Чанбин знает, что она — единственный человек за этим столом, который хоть как-то старается сгладить углы и шероховатости в их взаимоотношениях внутри семьи, но мириться с эгоистичным и расчетливым решением отца он не намерен. Поэтому он скидывает мамины пальцы и, громко звякая столовыми приборами, уходит в комнату.       За неповиновение его вполне себе могут выпороть, но ему все равно. Злость и обида кипят, бурлят внутри, будя острую эмоциональную нестабильность шестнадцатилетнего мальчишки, который и всех прелестей подростковой жизни не перепробовал. Конечно, женится он на этой Юнсон через несколько лет, в худшем случае, потому что для начала ему нужно перенять бизнес отца, а там уж как пойдет. Но само осознание того, что за него решают такой щепетильный вопрос, как личные отношения, не бесить не может. Они же не в средневековье и даже не в восемнадцатом веке, а Чанбин — не кисейная барышня, которую обедневшие родители с крохотным приданым выдают замуж за первого встречного.       Выходные близятся с завидной быстротой, и вот уже вечер субботы, Чанбин выглядит более-менее презентабельно и грызет ногти в нервном ожидании гостей (хочется сказать — непрошеных, но его никто не спрашивал, желает ли он видеть надутую рожу папиного партнера по бизнесу и такую же — его жены). Застегнутая на все пуговицы рубашка сжимает горло, не давая сделать и вдоха.       Каны здороваются с родителями, лицемерно умасливая и подлизываясь друг к другу. Смотреть противно, и Чанбин отворачивается, не имея ни малейшего желания даже смотреть на их дочь, которая по ощущениям должна быть такой же высокомерной стервой, как и ее мерзкая мамаша, оценивающе окидывающая взглядом их прихожую и очевидно сравнивая роскошь и убранство их дома с ее собственным. Хочется сплюнуть себе под ноги, но Чанбин этого не делает.       Из-за тучной физиономии господина Кана внезапно появляется хрупкое существо с искусственно завитыми плавными волнами волосами, смущенно улыбающееся его родителям и любопытно таращащее влажные глаза на самого Чанбина. Он сглатывает, поймав ее заинтересованный взгляд, и отводит глаза.       За ужином Юнсон украдкой смотрит на него. Со подмечает это боковым зрением, коротко отвечая на вопросы ее родителей об учебе и прочих формальных и не особо интересных тем для разговора. Чанбин ковыряет в тарелке десерт; аппетита как не было, так и нет. Он зачем-то прислушивается к спокойному и чуть грубому голосу Юнсон, когда она говорит с его родителями. Ее тон приятный, он не может этого отрицать, но злость и обида на родителей не дают ему поднять голову и посмотреть на ее едва розоватые щеки и аристократическую осанку.       Когда с десертом покончено, мама отправляет будущих молодоженов в комнату к Чанбину. Он бесцеремонно распахивает дверь своего пристанища и вопреки этикету заходит внутрь первым. Юнсон, вроде, не обижается, а он злорадно усмехается про себя, предвкушая девичьи визги от его неприбранной комнаты. Хотя, какой неприбранной — по ней будто ураган прошелся. Он постарался на славу, разбрасывая по всем поверхностям свои вещи и пачки из-под чипсов и сухариков. Он надеется на то, что девочка сморщит носик и безмолвно покинет его покои, но она даже не подает виду, что ее что-то смущает. Юнсон плюхается на не заправленную кровать, довольно широко, как для девочки, расставляет ноги и, не смущаясь немного задравшегося подола платья, откидывается на руки назад.       — Наконец-то я от них избавилась, — она мученически стонет еще более глубоким голосом и, заломив брови, закрывает глаза.       Сказать, что Чанбин охуел — не сказать ничего. Он таращится на нее во все глаза, чуть не сев мимо кресла. Девушка явно не смущается того, что они далеко не подружки, а еще ей, очевидно, все равно на то, что не очень длинное платье даже не стремится прикрыть оголенное до середины бедро. Она открывает глаза и насмешливо смотрит на шокированного Со.       — Что, не ожидал? — она хмыкает и садится ровно, окидывая взглядом бардак. Теперь ему становится стыдно. — Я вот тоже не ожидала, что ты мне такой радушный прием устроишь. Но ладно, прощаю. Не воняет поношенными носками — и на том спасибо.       Ее реплика вгоняет в краску сильнее, чем Чанбин ожидал. Он безмолвствует, окидывая взглядом изящные кисти рук, сцепленные в замок, тонкие лодыжки и почти кукольное лицо. Юнсон красивая, здесь даже думать нечего, но внимание к себе привлекает далеко не внешностью.       — А ты ничего такой, — склоняет она голову набок, в ответ разглядывая Чанбина. Он вздрагивает: прежде никто не оценивал его внешность. — Тощий, правда, но это дело поправимое. Ну, чего молчишь?       — Я… это… — он сглатывает, нервно переплетает пальцы. Он чувствует себя неуютно в собственной комнате, но быстро успокаивается, стоит ему схватить за хвост нужную мысль. — Тебе родители давно сказали?..       Интонация вопрошающая, и Чанбин умышленно не заканчивает предложение — Юнсон не выглядит глупой девчонкой и, вроде бы, сама все прекрасно понимает.       — Месяца два назад, — пожимает она плечами, и Со впадает в ступор.       Два месяца?       — Ну да.       Чанбин понимает, что задал вопрос вслух. Болван.       — Охренеть, — удивленно тянет он, почесывая затылок. — Мне буквально на днях сказали.       — Судя по твоему лицу, ты не очень рад, — хмыкает Юнсон, закидывая ногу на ногу. — Я, в общем-то, тоже не шибко в восторге, но, может, пройдет время, и они образумятся. Кстати, у тебя девушка есть?       — Что? — тупо переспрашивает Чанбин, хлопая глазами. — Н-нет, пока не обзавелся.       — Ну, тогда считай, что теперь появилась.

***

      Юнсон смелая, уверенная в себе и умная. Чанбин никогда бы не подумал, что ему понравится именно такая девчонка — ну не пристало пацану быть ведомым, но Кан — одно большое исключение. И, если сначала Со воспринял в штыки все поползновения родителей в сторону его личной жизни, то теперь может только сказать им спасибо. Такую девушку пришлось бы искать очень долго.       Она начитанная, веселая и понимающая, в общем — идеал второй половинки, который только можно пожелать. Чанбину она нравится безумно, пусть и прошло всего полгода с тех пор, как они начали встречаться понарошку. Это «понарошку» закончилось спустя три недели недо-отношений, когда Со решился впервые ее поцеловать и был ошеломлен тем, что она ответила взаимностью. На сердце распускаются цветы, а в животе порхают бабочки.       Юнсон всегда пахнет дыней. Она обожает этот фрукт, и у нее все — от геля для душа до чехла на айфоне, — имеет отпечаток желтого. И губы ее такие же сладкие на вкус; кажется, что вот-вот и осы слетятся к ней, но за окном — холодный ноябрь, и насекомым взяться неоткуда. Чанбин сам чувствует себя осой каждый раз, когда вдыхает аромат ее волос и целует ее.       Подружки у нее, правда, те еще высокомерные зазнавшиеся курицы, но Чанбин не обращает на них внимания, потому что для него существует лишь одна Юнсон — недавно перекрасившаяся в блонд, искренне улыбающаяся и ослепительно прекрасная. Чан и Минхо закатывают глаза каждый раз, когда он начинает с восторгом рассказывать о ней.       — Запудрила она тебе мозги совсем, приятель, — Бан снисходительно усмехается ему, в ответ получая тычок под ребра и сгибаясь в три погибели. — Гляди, кабы чего не вышло.       — Чего ворчишь, как старый дед? — хмурится Чанбин. — Кабы чего не вышло у тебя с той длинноногой… как ее?       — Ты про Сану-нуну, что ли? — удивляется Чан, переставая изображать из себя жертву домашнего насилия. — Так она по девочкам.       — Оху… обалдеть, — теперь черед удивляться Со. Минхо где-то сдавленно хрюкает в коробку с соком.       Друзья подначивают его каждый раз, но беззлобно — влюбленному и море по колено. И все равно, что в этой формулировке вместо «влюбленный» должно стоять «пьяный», потому что Чанбин опьянен Юнсон по самое не балуйся.       В выпускном классе времени видеться практически нет. Родители, посчитав, что, раз Чанбину восемнадцать уже стукнуло, так он уже самостоятельный и волен выбирать, в какую стезю податься, наприглашали к нему репетиторов, чтобы с их помощью он с отличием закончил школу. У Со от ежедневной зубрежки голова раскалывается, он иногда даже забывает написать своей девушке «спокойной ночи», не то, что сжать ее в объятиях до хруста костей, показывая, как соскучился. Они учатся в разных школах и могут увидеться лишь на выходных, и то не всегда. Тоска по ее присутствию в его жизни сильнее его самого, но он не может идти наперекор родителям — плавали, знаем. Юнсон, вроде бы, не обижается — сама завалена учебой так, что сил нет.       Речи о прежней близости вообще не идет. Они видятся на пару коротких часов по воскресеньям, потому что родители запалят и устроят фееричное скандал-шоу, и не могут насладиться друг другом в полной мере. Чанбин даже не может сказать наверняка, когда они занимались сексом в последний раз, но, если скажет «летом», то, скорее всего, так оно и будет.       Слава богу, бессонные ночи, проведенные за учебниками и конспектами, заканчиваются к новому году. Чанбин с таким облегчением вздыхает, что слышит его, наверное, каждый человек в радиусе нескольких километров. Чан от его свистящего выдоха уши зажимает ладонями и толкает в плечо. Со хихикает.       Первым делом он, почуяв вкус свободы, срывается к Юнсон. Она, правда, как-то не сильно рада его видеть, а на все расспросы отвечает коротко: поссорилась с родителями из-за итоговых оценок. Чанбин успокаивающе гладит ее по спине и наконец расслабляется в любимых объятиях, заверяя, что оценки — не самое главное.       Скажи ему кто-то почти два года назад, что он будет так счастлив с на первый взгляд высокомерной и равнодушной Юнсон, — он никогда бы не поверил.       — Предлагаю забухать, — выдвигает заманчивое предложение Минхо с таким покерфэйсом, что становится даже немного смешно. Друзья единогласно поддерживают его идею — конец года ведь, почему бы и да?       Вся их многочисленная тусовка собирается в особняке Канов, которые на все рождественские праздники умотали в горы вместе с родителями Чанбина. Громкая музыка, диско-шар под потолком, реки алкоголя и двигающиеся в хаотичном танце подростки — привычная глазу картина. Хозяйка дома выглядит великолепно; Чанбин не может оторвать глаз от Юнсон целую вечность, прежде чем утащить ее в дальнюю комнату и заняться с ней «взрослыми штучками». Со — изголодавшийся по близости зверь, а Кан — самая желанная девушка во всем мире.       Вечеринка проходит шумно и радостно, все ребята встречают новый год со счастливыми улыбками и загаданными на будущий год желаниями. Чанбин обнимает уставшую и какую-то слегка отрешенную Юнсон и верит, что у них все будет хорошо.       Впрочем, долго Чанбин не радуется. Родители забирают его к себе на горнолыжный курорт — кататься, дышать свежим воздухом, проветрить мозги. Со в курсе, что отдыхают они с четой Канов, но Юнсон каким-то образом смогла убедить их не трогать ее. Чанбину одиноко в компании старших, и он каждую свободную минуту задается вопросом, а что было бы, будь рядом с ним сейчас девушка.       Какой-то червячок сомнения зарождается внутри, когда она впервые за долгое время не отвечает на его сообщения. До этого она коротко, кое-где даже односложно отписывала ему, но Чанбин, ослепленный, не замечал ее отчужденности. И теперь, когда возле пожелания спокойной ночи стоит отметка «прочитано» и нет ответного сообщения, Со чувствует, как нехорошо сосет под ложечкой. Он поджимает губы и думает, что сейчас не очень поздно, чтобы позвонить ей, ведь она вряд ли уснула сразу же после того, как прочла его «сладких снов, моя дынька».       Гудки тянутся медленно, как улитки, и Чанбин в ожидании успевает себе надумать тысячу и одну мысль, когда трубку наконец снимают.       Он замирает в шоке, когда слышит в динамике учащенное тяжелое дыхание… двоих? А еще стоны, скрип кровати и какие-то шлепки. Он бледнеет так, что кажется, будто его кожа сейчас сольется с белоснежной стеной позади кровати.       — Да? — спрашивают на том конце провода грубым мужским голосом, и у Чанбина мир плывет перед глазами. — Малышка Сон сейчас немного занята, парень, — и мерзкий смешок.       — Кто это? — раздается сиплый и натужный голос Юнсон. В глазах нещадно щипает. — Блять, Сону!       В динамике что-то шуршит, и звонок сбрасывается. Чанбину кажется, что он сейчас умрет.       Юнсон специально осталась в Сеуле, чтобы что? Потрахаться с каким-то левым парнем? Со не хочет верить в очевидное, но по щекам текут предательские слезы, а в груди комком ворочаются укоры собственной ничтожности, которые так и говорят: ты не заслуживаешь ее, поэтому она тебе изменила. Сердце раскалывается на тысячи острых кусков, которые царапают нутро, оставляя незаживающие раны.       Больше всего в жизни Чанбин боялся, что Юнсон однажды потеряет к нему интерес и бросит его. Оказалось, что измена — куда худшее из всего, что она могла бы сделать. Чанбин никогда ей этого не простит, как и не будут услышаны все ее мольбы о том, чтобы он не рассказывал родителям. Она даже не извинилась перед ним, не попросила прощения за то, как блядски повела себя. Просто сказала в лицо, что он достал ее своей гипер-опекой и мнимой заботой, а ей нужен нормальный парень, который не будет таскаться за ней хвостиком.       Но ведь она сама загнала его в такие рамки, сразу же обозначив, кто в их отношениях главный. Разве Чанбин мог противиться ее характеру?       Мог бы, подсказывает внутренний голос, но поздняк метаться, как говорится. Об него практически вытерли ноги, оставив с разбитым сердцем, недоверием ко всему живому и боязнью влюбиться в кого-то так же сильно, как он любил Юнсон.

***

      Воспоминания из раза в раз заставляют переживать Со все эти события. Он не хочет этого, но сложившаяся ситуация с Феликсом, который пахнет ебаной дыней, все дальше толкает его в глубины давно похороненных чувств. Их нельзя сравнивать, Чанбин понимает это как никогда ясно, но не может противиться неуверенности и собственной ничтожности. Она разъедает его изнутри, как кислота, не давая едва затянувшимся ранам зажить, возобновляя внутреннее кровотечение, грозившее лишить его жизни.       Чанбину вновь больно точно так же, как тогда. Но сейчас все ощущения будто помножены на сто, хотя Феликс и не говорил ему напрямую о том, что чувствует.       Енбок.       Он узнал его настоящее имя почти специально. Почти — потому, что не ожидал того, что об этом будет написано в его личном деле. Чжихе согласилась передать ему папку с документами Ли на несколько часов в обмен на какую-то мелкую просьбу в учебе. Чанбин тогда подумал, что легко отделался.       В нескольких листках текста не было ничего интересного, кроме того, что его зовут Енбок. Ни причины перевода, ни каких-либо личных данных, даже контактов родителей. Лишь медицинское заключение, группа крови и бла-бла-бла.       Кто же знал, что младший так отреагирует на собственное имя.       Чанбин продолжает пялить в уже давно засохшее пятно от кока-колы. Он думает, что стоило бы давно постирать худи, — как-никак, уже несколько дней прошло, — но что-то не дает ему этого сделать. Ему кажется, что, если он не будет видеть напоминание о своей оплошности, то быстро забудет об этом. А так — испорченная вещь служит нехилым триггером и поводом к еще более мрачным мыслям.       Со вздрагивает, когда смартфон внезапно загорается и чирикает о входящем сообщении. Он поджимает губы, потому что отключил уведомления от их общего чата, а в такое время ему обычно больше никто не писал. lixie: хен lixie: ты наверное спишь lixie: отдай завтра хенджину худи пожалуйста lixie: только что вспомнил что обещал ее постирать       Никаких скобочек, смайликов или чего-то подобного, присутствующего ранее во всех его сообщениях. Он до сих пор пишет так ребятам в чат (Чанбин честно старается не обращать на это внимание), и только с ним так холоден. Губы трогает разочарованная усмешка. Так тебе и надо, долбанный эгоист.       Едва погасший экран вновь вспыхивает, высвечивая еще одно сообщение. lixie: спокойной ночи       Зря он вообще не выключил телефон. Феликс напомнил ему о себе, хотя даже не покидал мыслей, да еще и таким способом. Хотел уязвить? Вряд ли. Это же Феликс — самый учтивый человек, не лезущий не в свое дело, когда не просят. Случайно подслушанный им разговор Минхо и Джисона не считается, потому что он и не думал ни разу, чтобы как-то использовать эту информацию.       — Господи, о чем я думаю…       Чанбин зарывается пальцами в волосы, которые стоило бы уже давно помыть, но сил и желания нет. Его терзают все эти уколы совести и попытки закопать собственные чувства и потребности в сырую землю, чтобы воздвигнуть новую стену — теперь и от самого себя.       Феликс однозначно не заслужил всего этого. И Чанбин — единственный, кто причастен к его вынужденной вежливости.       Рука сама тянется к строке ввода, набирая короткое, но переполненное собственными чувствами, сообщение. spearb: спокойной ночи, Енбок

***

      — Привет.       Чанбин в растерянности смотрит на Йеджи, подошедшую к нему на пути в аудиторию. Он останавливается. Девушка улыбается ему краем губ, но Со сходу замечает грустное выражение ее глаз и почему-то не прогоняет ее, как бы сделал до этого. Он лишь кивает в направлении ближайшего подоконника, и они отходят к окну.       — Чего хотела? — небрежно спрашивает он, в ожидании неизвестного чуть напрягаясь.       — Я по поводу нашей, м-м… Попойки в пятницу. Ну, день студента, все такое.       Чанбин изгибает бровь в немом удивлении и взглядом говорит, чтобы она продолжала.       — Я не о том, что ты помог мне немного уменьшить головную боль. Спасибо, кстати. Я о, — она чуть понижает интонацию, подходит ближе и почти на ухо говорит вкрадчивым шепотом: — о Феликсе.       Он смотрит на нее коротко, сводит брови у переносицы. Что она имеет в виду?       — Ну?       — Я видела вас, — смотрит прямо в глаза. Чанбин сглатывает от нехорошего предчувствия. — На кухне.       Сердце ускоряет свой бег, когда до Со доходит полностью смысл сказанного. На кухне он поцеловал младшего, и скорее всего, Йеджи видела именно это. Захотела шантажировать? Чанбин про себя горько усмехается.       — Что ты хочешь взамен на эту информацию? — выдавливает он из себя, скрещивая руки на груди. — Чтобы я бегал и подтирал за тобой сопли? Мне кажется, ты сама способна на это, принцесса Хван.       Йеджи удивленно вскидывает брови, округляя свои красивые лисьи глаза. Кажется, она действительно ошеломлена его словами, так как, скорее всего, не предполагала такого. Со в ступоре.       — Чанбин, ты реально такого плохого мнения обо мне? — она заламывает брови и поджимает губы.       — А что мне еще остается делать после того, что произошло два года назад? Еще скажи, что это не ты распустила обо мне те мерзкие слухи.       — Это действительно была не я, — мотает головой Йеджи, так умоляюще смотря на него, что Со окончательно запутывается в своих ощущениях. — Возможно, кто-то из моей старой компании, но ты же сам в курсе, что я больше с ними не общаюсь.       — Знаешь, как-то не пришлось следить за твоей жизнью после всего того, что обо мне говорили по твоей вине.       — Чанбин, — снова зовет она его по имени, и парень чуть вздрагивает. — Клянусь, это была не я. Смысл мне тебе врать? Может, я хочу возобновить с тобой нормальное общение?       — Ты правильно подметила: а смысл? Чего ты добиваешься?       Девушка устало вздыхает, прислоняется к подоконнику рядом в аналогичной позе. Почему-то, вопреки своим ощущениям, Со не прогоняет ее, дает высказаться. Это пугает больше всего. Его жесткая сторона понемногу отходит на второй план.       — Я не хочу, чтобы все повторилось. Ты не заслуживаешь этого.       — Правда? — искренне недоумевает он, балансируя на грани истерики. — Почему же ты тогда и палец о палец не ударила, чтобы все перестали говорить о том, что я тебя силой взял?       Она тушуется, очевидно вспоминая все то, о чем трубил почти весь универ после вечеринки на их первом курсе. Чанбин тогда переживал не лучшие времена после расставания с Юнсон, а Йеджи была слишком молода и горяча и хотела острых ощущений. Их случайный секс, не обязывающий ни к чему, был слишком спонтанным и в меру безумным; они договорились никому не рассказывать об этом, но буквально на следующий день кто-то пустил грязный слух о том, что Чанбин девушку именно изнасиловал. Стоит ли говорить, как все это ударило по Чанбину еще большим молотом? Йеджи же, кажется, не спешила всех переубеждать. От него не отказались лишь друзья, которые поддерживали и так довольно низкий моральный дух, после всего этого вообще канувший в Лету. Слухи через пару недель стихли так же стихийно, как и возникли, но Чанбин больше не здоровался с Йеджи и старался избегать ее. Ему удавалось это довольно продолжительное время, пока она не заняла пост главы студенческого совета и не стала его «начальником».       — Мои «друзья», — она показательно делает в воздухе пальцами кавычки, — были тогда очень влиятельны. Первокурсники всегда зависают с ребятами постарше, ведь так? Я сказала о том, что между нами произошло, лишь Енми-онни. Скорее всего, ей захотелось испытать меня на прочность, ну или тебя. Хотя ты никогда не был слишком популярен, сам знаешь.       Чанбин слушает ее, не перебивая. Почему-то хочется ей поверить, и это желание так отчаянно пробивает свои ростки сквозь панцирь недоверия и собственной неуверенности, что хочется ему поддаться. Со думает о том, что сказала Йеджи, несколько мгновений. Он смотрит сквозь снующих туда-сюда студентов, которые удивленно таращатся на них двоих — не привыкли видеть Йеджи в его компании, хотя они оба состоят в студсовете. Сейчас почти никто не знает о событиях прошлого, потому что они повзрослели, а все, кому было дело до перемалывания костей других, давно выпустились.       — Может, она просто тебе завидовала? — наконец подает голос Чанбин, с удивлением обнаруживая, как сипит его голос.       — Не исключено, — склоняет голову Хван, а затем, почти не делая паузы, продолжает. — Я рассказала тебе о том, что Феликс меня отшил. Ты же помнишь?       Чанбин кивает. Он помнит все детали того вечера, приятные и не очень, особенно те, которые связаны с младшим. Вселенная будто читает его мысли: в глубине коридора появляется его светлая макушка; видимо, он идет к нужной аудитории, в которой будет проходит пара психологии.       — Знаешь, почему я тебе сказала об этом?       — Потому что напилась вдрызг?       — Потому что я не слепая и вижу, как между вами все искрит, — улыбается одним уголком губ она, проследив за взглядом Со. Чанбин с трудом отлепляет глаза от склонившегося над конспектом Феликса и смотрит на нее прямо. — Я уже говорила, что не хочу, чтобы все повторилось снова.       — Ты сказала, что видела нас, — он делает маленькую паузу, чтобы собраться с мыслями и не вспыхнуть спичкой при воспоминании о горьком поцелуе. — Каким образом?       — Я оставила стакан со льдом на кухне и хотела вернуться, чтобы налить себе воды. Я не заходила, просто увидела, как ты зажал его у столешницы, и сразу же развернулась, чтобы не мешать вам. Кто-то тоже, видимо, захотел попить, потому что направлялся в сторону арки. Я не помню, каким образом мне удалось отвадить того парня, — кажется, первокурсника, — но я четко помню, как буквально через пару секунд из кухни вылетел Феликс и, забрав по пути Джисона, умотал восвояси.       Она умолкает, заставляя Чанбина вновь окунуться в эти воспоминания. Кажется, ему стоит поблагодарить Йеджи за то, что она побеспокоилась, но она как будто не требует этого — наоборот, кладет свою изящную ладонь на его плечо, чуть сжимая и поглаживая, оказывая поддержку. В носу немного щиплет.       — Спасибо, — выдыхает Чанбин. Девушка улыбается ему. — Но не думай, что у нас может что-то получиться, — переводит он все в шутливый тон, замечая, как к Феликсу подходит радостный и пышущий свежестью Ченлэ. — Сама понимаешь.       — Ты так-то не в моем вкусе, — ехидно подмечает она, коротко смеется. — Зато я знаю, в чьем вкусе Феликс.       Она так очевидно намекает на рыжую макушку Ченлэ, склонившуюся над Ли, что у Чанбина выбивает воздух из легких маленькая ярость, адресованная этому парню. Тоска по Феликсу сжимает грудь изо всех сил.       — Это я и без тебя заметил, — хмуро отвечает он, затем быстро добавляет: — Еще в пятницу.       — В таком случае, у меня есть идея, как отвадить его.       Чанбин в который раз в удивлении приподнимает бровь. Откровенность и искренность Йеджи подкупает, и он, пусть и не полностью, готов ей доверять. Все-таки, спустя такое долгое время она призналась во всем и, судя по всему, действительно хочет начать нормально общаться, как и прежде, так почему бы не дать ей шанс? С Феликсом не получилось осознать свою нужность вовремя, и он не хочет повторять свои ошибки снова и снова.       — Почему ты помогаешь мне? Тебе же он нравится, — логичный вопрос в данной ситуации. Чанбин просто хочет прояснить все раз и навсегда.       — Я уже говорила: ты хороший человек, и я не хочу, чтобы после какого-то недоразумения мы не разговаривали друг с другом. У нас, все-таки, общее дело.       «Студсовет» или «Феликс», она не уточнила.       — Тем более, я вижу, что во мне он точно не заинтересован.       Мимо проходит Хенджин, кивком головы здоровается с Чанбином и так же, как и остальные студенты, ненадолго подвисает, видя рядом с другом Йеджи. Со мотает головой, чтобы шел куда надо, мол, потом расскажет. Парень улыбается краешком губ, затем дарит главе студсовета более теплую улыбку, и уходит. Чанбин замечает, как девушка провожает его друга чуть задумчивым взглядом, и не может сдержать понимающего фырканья.       — Чего смеешься? — поворачивается она к нему, светя порозовевшими скулами.       — Ничего.       Это не его дело, и он не собирается совать свой нос в чужой вопрос. Даже если очень интересно. Хенджин тем временем подходит к Феликсу и здоровается с ним. Ченлэ сразу же теряет всякий энтузиазм и, коротко прощаясь, уходит прочь.       — Так какой, говоришь, у тебя план?