Will you try to fix me?

Lord Huron — The Night We Met (OST 13 Reasons why) Coldplay — What If

      Чувство одиночества накатывает волнами, обволакивая Феликса с головы до пят в мягкий кокон. В последний раз он чувствовал себя так отвратительно еще до переезда в Сеул. И думал, что аутофобия захватит его и в Корее, но вышло немного иначе. Он не знает, рад этому или не совсем.       С одной стороны — Джисон и ребята стали для него второй семьей, которой он лишился пару месяцев назад. Но с другой стороны был Чанбин и собственные чувства, которые, ему кажется, старший просто взял и растоптал. Ведь как объяснить то, что до той злополучной игры между ними была зияющая черным огромная пропасть, а сразу после все стало так легко и просто, что Со его даже поцеловал?       Феликс не хочет думать о том, что это было искренне. Ему проще положить на собственные чувства большой и толстый, страдать в одиночестве, не разговаривать с ребятами и особенно с Чаном, который после всего произошедшего старается заботиться о нем, как о родном брате. Ли не хочет отрицать того, что ему нужна поддержка, но он не привык делиться своими переживаниями с другими, пока эмоции не рвутся наружу. Особенно, если это касается такой темы.       А ведь он и сам не заметил, как Чанбин оказался в его мыслях частым гостем.       Его лицо, запечатленное на половине страниц любимого скетчбука с детально прорисованными прядями волос; холодный стальной блеск в глазах, а после и оттаявшие в них глубины океана; задумчиво поджатые губы и вечно съезжающие на нос серебряные очки. Чанбина много в жизни Феликса, он не может противиться этому.       Побыв вдали от него несколько дней, ему становится еще невыносимее. Влюбляться в кого-то таким сумасшедшим и нелепым образом совершенно точно не входило в планы Феликса. Он даже не сможет сказать, почему так вышло. Вот просто взял и влюбился, разве для этого нужны какие-то причины? Нужны ли причины, когда смотришь на него, и сердце заходится ходуном, а в животе коршуны летают, царапая нутро своими острыми когтями? Когда дышать становится тяжело в его присутствии, и одновременно хочется вдохнуть побольше воздуха, чтобы легкие горели огнем? Когда хочется иметь крылья и летать где-то под облаками, не страшась большой высоты и риска обморозить перья и душу до ледяной корки?       Он переворачивается на бок лицом к стене, тщетно прислушиваясь к играющей в колонках песне. Слова ускользают от него, мысли затмеваются образами одного-единственного человека, которые просачиваются даже за бесконечные попытки заблокировать потоки воспоминаний. Он знает, о чем эта песня; ему не нужно даже напрягать слух, чтобы понимать, насколько уместной она кажется в его жизни. И ведь правда, он хочет вернуться в ту самую минуту, когда впервые встретил Чанбина, чтобы все изменить. Пусть это было не ночью, а при свете дня, скрытом оглушительным ноябрьским ливнем. Губы трогает надрывная улыбка.       Феликс никогда не считал себя нытиком или что-то вроде того, потому что все эти дебильные стереотипы и интроекции — чушь собачья в сравнении с тем, сколько проблем они приносят людям. Он не хочет быть черствым как камень просто потому, что его отец такой, а общество не любит мужчин, которые проявляют эмоции. Не проще ли отбросить все эти установки и жить так, как хочется? Ему — однозначно проще.       Поэтому и любить Чанбина так сложно. Он просто не может удержать в себе все это, все эмоции и ощущения, возникающие то тут, то там. Они забиваются куда-то под ребра, собираются в уголках глаз маленькими слезинками, заставляют неметь ноги.       Феликс вдруг вспоминает, что так и не постирал толстовку хена, но писать или звонить ему сил совсем нет. Кажется, если он еще хоть как-то пересечется с ним, то сердце разобьется вдребезги. Но, раз обещал — значит, нужно выполнять. Он не хочет представать перед старшим каким-то безответственным мальчишкой. Он выжимает из себя максимально бесстрастное сообщение, на которое только способен. Понимает, что это совсем не в его стиле, что он никогда не пишет в чат без использования смайликов или хоть каких-нибудь скобочек, но старается сохранить хладнокровие хотя бы здесь. lixie: хен lixie: ты наверное спишь lixie: отдай завтра хенджину худи пожалуйста lixie: только что вспомнил что обещал ее постирать       Не очень навязчиво и максимально коротко. Не то, чтобы они раньше переписывались сутками напролет — наоборот, после проблемы Минхо и Джисона они совсем не связывались таким образом. Внутренний голос говорит, что ему должно быть все равно, но куда там — пальцы трясутся так, что только мантра «ты адекватный взрослый человек, перестань нервничать» помогает избавиться от паники. Он мельком бросает взгляд на время в правом верхнем углу и ужасается — половина второго ночи! А вдруг он разбудил старшего, пусть даже и не пытался? Он вновь открывает диалог и приписывает: lixie: спокойной ночи       Удивительно, что буквально через десяток секунд появляется отметка «прочитано». Значит, все-таки разбудил.       — Идиот, — ругает сам себя Ликс, отбрасывая заблокированный телефон куда-то на стол и зарываясь ладонями в волосы.       А потом ему приходит ответ. spearb: спокойной ночи, Енбок       И вот это уже окончательно заставляет Феликса натурально ныть, глухо стоная в подушку. Чанбин ведь лежит сейчас у себя в комнате в конце коридора и наверняка даже не задумывается о том, что снова назвал его настоящим именем.       Собственные сомнения и страхи съедают изнутри, сжимая горло огромным комком эмоций. Ему впервые за все это время хочется прикоснуться к Чанбину, как тогда на вечеринке, но нельзя. Хен, должно быть, ненавидит его, а тот поцелуй был всего-навсего насмешкой. Они слишком разные.       Всю ночь его мучает бессонница.

***

      Сана — или, точнее, профессор Минатозаки, — обещала устроить их группе на предстоящем занятии маленькую контрольную работу, чтобы проверить усвоенные знания и трезво оценить способности ребят. Хотя Ликс думает о том, что без очередных причуд не обойтись. Она и так по программе не работает, постоянно отвлекаясь на действительно важные темы психологии взаимоотношений, чем и заслужила такое трепетное отношение студентов к себе. Кому нужны скучные определения разных понятий и терминов, если проще объяснять их на практике и учить молодых людей не зубрежке, а важным вопросам? Вот и Феликс думает, что такая форма работы гораздо лучше работает, чем стандартные «заучи — забудь» других преподавателей. А, может, это работает потому, что она не просто педагог, а самый настоящий психотерапевт, с практикой.       Никто не знает, что она будет спрашивать на паре, поэтому Феликс тянется в рюкзак за конспектами — а вдруг профессор решит опросить их по скучным параграфам? Все варианты нужно учитывать, и Ли углубляется в чтение. До звонка еще минут двадцать, поэтому он может погрузиться в текст с головой и немного подучить уже забытую терминологию.       Он правда старается сконцентрироваться на всяких Юнгах¹ и других выдающихся личностях, внесших большой вклад в развитие психологии как науки, но галдящая толпа студентов вокруг настойчиво выбивает только-только заученную мысль из головы. Как некстати к нему подходит Ченлэ.       — Привет, Ликси, — здоровается он, ослепляя своей улыбкой и яркой рыжинкой волос.       Феликс внутренне стонет, потому что ему нужно готовиться, а Ченлэ любит поговорить. Он коротко ему кивает, не отрываясь от тетради.       — Что, сессия? Понимаю, — хмыкает парень, чуть кося глазами в текст. Ли старается не обращать на это внимание, но четвертый раз перечитывать последний абзац ему не хочется.       — Ты что-то хотел? Если нет, то извини, мне нужно готовиться.       Он понимает, что звучит немного грубо, но ни разу не врет — оценки и отношения с нуной портить ой как не хочется. Ченлэ немного сникает, смотрит куда-то вдаль.       — Это разве не Чанбин-хен с Йеджи-нуной? — вдруг спрашивает он Феликса.       Ли слишком резко дергает головой наверх, чтобы посмотреть туда, куда указывает Ченлэ. У него мурашки по пояснице от одного имени старшего. И действительно — у противоположной стены, метрах в двадцати от них, сидят рядышком Со и принцесса Хван и о чем-то говорят. У Чанбина взгляд непроницаемый, у Йеджи — заинтересованный. Феликс никогда прежде не видел, чтобы они находились рядом друг с другом по собственной воле, исключая дела студсовета. Что же их связывает?       — Точно, они, — машинально отвечает Ликс, чувствуя, как в груди начинает щемить. Чанбин, как всегда, великолепен в очках с серебряной оправой.       — Хм, — чуть хмурится Ченлэ, отрывая взгляд от странной компании и о чем-то задумываясь. Ли в ожидании вострит уши, пусть и старается не подать виду; он вновь возвращается глазами к строчкам конспекта, даже не пытаясь вчитаться. — Довольно странная парочка. Хотя, если учесть то, что было между ними в прошлом…       Ченлэ оканчивает предложение многоточием, заставляя Ликса напрячься и сильнее сжать страницы пальцами.       — Ах, ты же не в курсе, — хмыкает рыжий, смотря на друга с едва заметной снисходительной улыбкой. — Они на первом курсе мутили что-то, мне старшие рассказывали. То ли переспали по пьяни, то ли всерьез встречались… Никто толком не знает, забылось давно.       От его слов больно. Сердце проваливается в желудок и стучит там, а ноги подкашиваются. Феликс сильнее упирается спиной в стену, чтобы найти хоть какую-то опору. Ченлэ будто бы не замечает того, что происходит с другом, продолжая свои пространные размышления.       — Был еще слух о том, что хен нуну, кхем… Обесчестил, так скажем. Но этим слухам я не верю, если честно. Больше похоже на неудачный роман, — он переводит взгляд на стремительно бледнеющего Феликса, и зрачки его расширяются. — Эй, Феликс? Что с тобой? Ликс!       Ли не думал, что эта информация может так на него повлиять. Виной всему — дурацкая влюбленность? Если это так, то он хочет поскорее забыть о своих чувствах. И плевать на самого себя, если раз за разом его сердце распадается на мелкие части.       Звонок на пару звенит в самый нужный момент. Он чуть взбадривает Ликса, который несколько раз долго моргает, прежде чем вцепиться пальцами в тетрадь, и, даже не попрощавшись с ошарашенным Ченлэ, пулей влетает в аудиторию.       Чанбин на пару так и не приходит.

***

      Весь день у Феликса раскалывается голова. Он не может сосредоточиться абсолютно ни на чем, пропускает мимо ушей лекции преподавателей и, что самое главное, — вообще не может вспомнить, что происходило на психологии. Перед глазами — расплывчатые образы Чана и Джисона, которые что-то ему говорят, и еще обеспокоенное лицо Саны в конце пары. Она, кажется, что-то говорила ему, трогала лоб своими прохладными пальцами, но в памяти это все не задерживается. Он чувствует себя полностью опустошенным. Призраком.       Возможно, все было не так плохо, как он воспринял. В конце концов, кто он такой, чтобы судить других людей? Тем более, когда это касается отношений? У него самого было не все так радужно в прошлом, чтобы злиться или, наоборот, расстраиваться от того, что у Чанбина и Йеджи в прошлом что-то могло быть. Он пытается убедить себя в том, что ничего страшного не случилось, это, в любом случае, было давно и, возможно, даже неправда, но.       Он своими собственными глазами видел их сегодня вместе. Неужели у Хван после его отказа снесло крышу, и она теперь бросается на первого попавшегося парня? Ликс поправляет себя, потому что Чанбин — не какой-то там первый попавшийся, а, вообще-то, человек, в которого он втрескался по самые яйца. И он не хочет, чтобы Йеджи вообще крутилась рядом с ним.       Ревнует.       Как говорится, сердцу не прикажешь.       Ему лишь не нравится то, что из-за всей этой нервотрепки, связанной с осознанием симпатии и так далее, у него отключился инстинкт самосохранения. И ладно бы посреди семестра, но ведь на носу зачеты и экзамены, к которым нужно готовиться, а он лежит в коконе из теплого одеяла и подпевает любимому вокалисту². Отвратительно. Он так жалок.       Проходит около недели, прежде чем Феликс заставляет себя перестать пропускать общие с остальными пары. На индивидуальных и групповых занятиях танцами он довольно рассеян, но преподаватели прощают ему это после великолепного выступления на дне студента. Забавно, что после того вечера восприятие его окружающими меняется на корню: пусть многие все еще подходят к нему познакомиться, но уже не так стихийно, как раньше. Феликс усмехается про себя, думая, что это из-за того, что он отказал Йеджи.       Которую, кстати, с тех пор почти не видно, хотя Рюджин и Чжихе, как и остальные ребята из студсовета (с которыми он, вообще-то, не знаком лично) здороваются с ним и спрашивают, как дела. Из вежливости или потому, что действительно интересуются, он не знает. Ему достаточно того, что первоначальная цель была выполнена — теперь на него смотрели не только из-за внешности, но еще и оценивали его талант.       Через пару дней Хенджин с каким-то виноватым видом протягивает пакет с толстовкой Чанбина. Они не говорят об этом, просто кивают друг другу. А поговорить очень хочется. Особенно с Хваном, который так долго и упорно пытался внушить ему то, что Феликс для Со — далеко не пустое место.       Тем временем неумолимо приближается сессия, к которой Феликс, долго привыкавший к корейской системе обучения, оказался не очень готов. Ребята помогают ему, чем могут; хорошо, что с некоторыми дисциплинами (такими, как психология и история искусств) у него нет проблем. Он не жалуется на перманентное напряжение и усталость из-за приближающихся экзаменов, потому что понимает, что через это проходят все и ему не стоит так сильно зацикливаться на этом.       Прячущая глаза при любой случайной встрече Йеджи внезапно первая подходит к нему. Он в удивлении приподнимает брови и мимолетно отмечает, что неловкости не испытывает. Да и Хван, в принципе, не выглядит чересчур смущенной. Уже отошла? Или дело совсем в другом?       — Привет, Ликс, — улыбается она ему краешком губ.       — Привет.       — Слушай, — торопливо начинает она, пару раз стреляя глазками куда-то вглубь коридора. Феликсу интересно, что она там высматривает, но послушать девушку хочется сильнее. — Ты же не состоишь в студсовете, поэтому не знаешь… В общем, на зимних каникулах университет за свои деньги везет всех активистов в горы. Или на море, — она хихикает, продолжая, — они еще не определились толком. А, так как ты сразил всех своей харизмой, то мы с девчонками посовещались и решили, что было бы неправильно, если бы ты не поехал с нами.       Феликс приятно удивлен тем, что в этом университете проводятся такие мероприятия, но больше всего греет душу то, что его позвали тоже. Чем не отличная возможность провести время с пользой?       Мысли о их прошлом с Чанбином он отодвигает на задний план. Нет смысла копаться в этом, и он об этом прекрасно знает.       Хотя кое-что его беспокоит: Йеджи могла отправить к нему кого угодно, да и Чану могла поручить эту миссию, но зачем-то пришла сама. Что-то подсказывает Ли, что это еще не все.       — Вау. Я польщен, что вы настолько цените меня, — он коротко смеется. — Я подумаю об этом, но, скорее всего, поеду. Так что, если у вас есть какие-то списки, то вноси мое имя, я не против.       Йеджи улыбается, обнажая ряд белоснежных зубов, а в уголках глаз сходятся морщинки. Феликс не может не ответить на ее искренние эмоции и чувствует, как его губы тоже трогает маленькая улыбка. Он замечает, что девушка хочет сказать что-то еще и не спешит прощаться.       — Кстати, — мгновенно тушуется она, пряча глаза и сцепляя пальцы. — Насчет того, что было на вечеринке…       Ликс кивает.       — В общем… Можешь забыть об этом. Я не держу на тебя зла и не хочу, чтобы наши отношения портились из-за этого. Мир?       — Мир.       Йеджи, кажется, начинает даже светиться, что не ускользает от его взгляда. Он хмыкает про себя, думая, что у всех свои причуды. Хван прощается с ним и улетает дальше по коридору, вся деловая — на то и глава студсовета.

***

      В половину восьмого вечера приходит сообщение от Чанбина. spearb: извини что беспокою, spearb: но моя худи уже в порядке?       Феликс вздрагивает от неожиданности, бросает мимолетный взгляд на стул. Постиранная вещь висит на спинке, уже выглаженная и свежая, но пахнет все еще Чанбином. Ли приятно, что старший написал ему, пусть и по такому бестолковому вопросу. Он замирает на мгновение, за которое все пришедшие в течение дня мысли отходят на задний план, оставляя вместо себя прежней теплоте, разливающейся внутри. Он возвращается к диалогу, быстро набирает максимально бесстрастный ответ. lixie: да, она уже готова lixie: можешь забирать       Ликс в ожидании ответа нервно закусывает пальцы. Чанбин печатает что-то очень долго — значок «печатает» то появляется, то исчезает. Наверное, то набирает, то стирает сообщения. Наконец, сообщение приходит. spearb: хорошо spearb: она мне нужна на завтра, сможешь отдать? spearb: я вернусь сегодня довольно поздно, не хочу тебя будить       У Ли по позвоночнику мурашки от такой заботы, пусть она и не звучит так, как того хочется. lixie: я оставлю дверь открытой, если вдруг усну lixie: худи висит на спинке стула spearb: спасибо spearb: постараюсь тебя не разбудить       Феликсу хочется спросить, помнит ли хен номер его комнаты, но тут же забывает об этом. Ему хочется визжать, как девчонке, и он еле сдерживается, чтобы не сделать этого. Да, это выглядит как обычная вежливость и учтивость, но ему эгоистично хочется того, чтобы Чанбин действительно о нем беспокоился.       Он откладывает телефон и плотнее укутывается в одеяло с четким намерением заснуть и проспать до самого утра.       Но, не успевает он проспать и пары часов, как валяющийся где-то на столе смартфон начинает истошно вопить входящим вызовом и вибрировать по голому дереву так, что заглушает песню. Ликс глубже ныряет головой в одеяло, но настойчивые аккорды просачиваются даже сквозь толстый слой синтепона. Он в диком раздражении откидывает его, намереваясь выбросить гаджет из окна, но на мгновение замирает в полном шоке.       Ему звонит сестра.       Оливия младше на четыре года, но такая же светлая и солнечная, как и ее брат. Они тесно привязаны друг к другу, но после разрыва всех связей с родителями им так и не удалось нормально пообщаться. Феликс просто уехал, хлопнув дверью, когда сестры не было дома. Вероятно, своим поступком он разбил ей сердце, о чем сейчас очень жалеет.       Ликс чувствует, как пересыхает в горле и щипает в носу от подступающих слез. Он дрожащими пальцами берет в руки телефон и смахивает кнопку принятия вызова, тут же прижимая смартфон к уху.       — Оливия?       — Господи, Ликси! Я думала, что уже не дозвонюсь!       Ли оседает на пол прямо там, где стоял. Он прислоняется спиной к ящикам стола и не отдает себе отчет в том, что по щекам катятся слезы. Из-за тоски по родне он стал слишком много прятать от других людей.       — Да, это я, Лив, — судорожно выдыхает он в трубку, заставляя сестру напрячься.       — У меня не так много денег на счету, — в ее голосе слышится маленькая дрожь, — поэтому открой, пожалуйста, мессенджер. Я сейчас позвоню по видео.       Она быстро отключается. Ликс тупо пялится в телефон, а после, сообразив, быстро находит нужное приложение. Буквально через пару десятков секунд он уже видит родные веснушки и огромные карие глаза Оливии на дисплее.       — Я скучал, солнце, — выдавливает он из себя, когда брови сестры заламываются в горькой гримасе беспокойства.       — И я, братик, — она шмыгает носом.       Оливия явно не дома; на заднем плане — темень какого-то парка, в кронах деревьев которого он распознает находящийся неподалеку от их участка сквер.       — Как ты? — она решает начать с банальных вопросов, но Феликс, если честно, остро нуждается именно в них.       — Плохо. Очень плохо, — не скрывает он, перемещаясь на кровать и упирая телефон в стопку книг на столе.       — Ох, Ликси… Мы все скучаем. Не только я. И мама с папой.       — Нет, — отмахивается от ее слов он. Такого просто не может быть. — Они ненавидят меня.       — Неправда, — она говорит успокаивающим тоном, будто гладит по голове, как было раньше. — Они любят тебя. И я люблю.       — Ты действительно так думаешь после всего, что произошло? — на грани истерики спрашивает Феликс, чьи губы расползаются в нервной усмешке. — Они не признают меня собственным сыном, не хотят меня видеть. Наверное, радуются, что их «не такой, как все» сын свалил куда подальше с их глаз.       Оливия молчит. Ей, очевидно, неприятно все то, о чем говорит Ликс, но она в ответ лишь опускает глаза.       — Много воды утекло после твоего отъезда… Папа с мамой уже не так остро реагируют на… это все.       — Под «это все» ты подразумеваешь моего бывшего? — вскидывает брови Феликс. — Знаешь, не очень приятно, когда тебя выбрасывают за шкирку за дверь и говорят в лицо, чтобы я больше никогда не возвращался. Думаешь, мне было так просто уехать? Да я, черт возьми, в другое полушарие улетел, чтобы не мешать вам спокойно жить без сына-уродца.       В горле — вновь ком накопленных за долгое время эмоций, а на щеках — целые соленые озера.       — Не говори так, Ликси, — надрывно-отчаянно просит Оливия, с мольбой в глазах смотря с экрана телефона. — Они уже давно простили тебя и ждут домой. Господи, да я жду тебя домой! Разве тебе недостаточно этого? Генри тоже ждет!       — Не произноси этого имени больше, пожалуйста, — Ликс почти задыхается, но тянется к форточке и плавным толчком распахивает створку. В комнату тут же, кружась в сумасшедшем танце, влетают хлопья снега. Становится на порядок холоднее; низкая температура, хлынувшая с порывами морозного ветра, приводит его немного в сознание. — Он был ублюдком, и я не хочу больше обсуждать это.       — Как скажешь, — шокированная его состоянием Оливия глупо хлопает глазами.       Она замолкает, а Феликс пялится в окно несколько мгновений. Он давно не видел сестру, по которой безумно скучает — они ведь очень дружны, две половинки одного целого, — и какая-то его сентиментальная часть рвется обратно в Австралию, но он не намерен возвращаться обратно в ближайшие несколько лет. Слишком живы в воспоминаниях красное от ярости лицо отца и презрение в глазах матери, которые совершенно нелепо узнали о его отношениях с парнем и, как люди старой закалки, пришли в ужас. Хотя, казалось бы, Австралия — одна из самых лояльных стран в этом отношении, но его родители, как оказалось, были слишком узких взглядов на жизнь. Поэтому у них и брак трещит по швам, и сын — отродье.       Ликс выныривает из воспоминаний резко — форточка громко хлопает по раме, заставляя его подпрыгнуть на месте и закрыть окно. Он смотрит на обеспокоенное лицо Оливии, смотрящее с экрана телефона. Она как-то притихла, и Ли тут же становится неловко. Черт. Сестра ведь не виновата в том, что у него плохие отношения с родителями и горький опыт первых отношений.       Он решает немного загладить вину.       — Ну, а… ты как?       Складка между бровей сестры исчезает, она ярко улыбается и принимается быстро-быстро тараторить, рассказывая последние и не очень новости. У Оливии теперь, оказывается, есть парень, которого их родители тоже приняли скептически, но хотя бы не с таким скандалом, как у Феликса. Ли безумно рад за сестру, но собственная плачевная ситуация бьет поддых, и бам — он уже не может улыбаться Лив. Когда несчастлив сам, трудно действительно искренне поддерживать близких людей.       Вновь становится больно в области груди. Ребра будто сдавливает, а желудок скручивает.       — Ликси, что с тобой? — прерывает свой рассказ Оливия и вновь сводит брови у переносицы.       — Да так, — смотря в одну точку, отвечает Феликс. — Просто меня снова триггерит все это. Я не могу в одиночку переживать все, что случилось.       По щекам вновь начинают катиться слезы, но на этот раз он уже не спешит стирать их. Ему больно.       Внезапно видеозвонок прерывается со стороны Оливии, и Феликс истерично хихикает. Если даже его сестра, всегда понимающая и заботливая, отказывается от него, то какой вообще смысл искать в людях что-то хорошее? Какой смысл в том, чтобы любить кого-то? Особенно того, кому твои чувства не сдались?       Он опускает голову на сложенные на коленях руки. Плечи подрагивают от с трудом сдерживаемой истерики, но Ликс чувствует: вот-вот — и его накроет. Он обхватывает себя ладонями за плечи.       Тепло. Ему срочно нужно тепло.       Ли поднимает голову и размытым взглядом шарит по залитой пурпурным светом комнате. Серая худи все еще висит там же, где и была, и Ликс немедленно хватает ее, утопая в мягкой ткани.       Он знает, что самый настоящий идиот, если хочет какой-то вещью заменить присутствие человека, но в данный момент это срабатывает почти так же, как если бы рядом действительно был Чанбин. Он никогда не умел сдерживать себя в присутствии близких людей, и почему-то сейчас тоже эмоции захлестывают с головой. Великоватая для достаточно худого Феликса худи обволакивает тело теплом и едва различимым запахом кондиционера для белья с мятой, и парень вцепляется в рукава пальцами до дрожи.       Впервые за несколько месяцев у него снова паническая атака, но сейчас вокруг нет никого, кто помог бы ему с этим справиться. Он может лишь судорожно вдыхать-выдыхать воздух, остро царапающий горло и легкие, шмыгать носом и раскачиваться на кровати туда-сюда в попытках прийти в себя.

***

      Чанбин угрюмый с самого утра. Пусть сессия для него проходит довольно просто, потому что он, в отличие от других, более-менее прилично учит материал в процессе учебы, но дискомфорт доставляет совсем другое.       Ему непривычно вновь испытывать симпатию к кому-то. У него никогда не было предрассудков по поводу однополой любви, но влюбиться в кого-то вроде Феликса… Он не думал об этом ранее. Перед поцелованным солнцем парнем у него — самая натуральная слабость. Ему хочется видеть его постоянно. Но Феликс вот уже который день не появляется в поле его зрения, а на все расспросы друзья делают загадочные и какие-то озабоченные лица.       Он чиркает в блокноте, пока пыхтящие над очередным тестом другие студенты с потока склонились над партами. На ум то и дело приходят строки, которые волшебным образом закольцовываются в рифмы. Слова просто берутся из ниоткуда и ложатся на бумагу, а Чанбин следит за этим, как завороженный. Последний раз стихи такого содержания он писал четыре года назад, когда у них с Юнсон все было медово-конфетно. Он хмыкает, понимая, что Ликс вызывает куда больше чувств, чем девушка, с которой он тогда состоял в отношениях.       — Ни хрена себе, — свистит Джисон, случайно заглянув через плечо к нему в блокнот. — Я, конечно же, знаю, что личные вещи — личные, но, друг мой… Ничего не хочешь Феликсу сказать?       Чанбин молчит в ответ. Джисон, в общем-то, прав, как и Минхо, который вчера непрозрачно ему намекнул, что, если он будет продолжать в том же духе, то веснушчатого утащат прямо из-под носа чьи-то загребущие руки. Он прекрасно знает об этом, но страх быть отвергнутым сильнее его самого. Людям всегда страшно, что их не примут, что уж говорить о чувствах?       — Молчишь? То-то же, — фыркает Хан, возвращаясь к своему тесту. — Учти, сопли я тебе вытирать не буду.       — Больно надо, — отмахивается Со, ощущая, как от слов Джисона в животе что-то неприятно ворочается и болит.       — Кстати, тебя там Йеджи дозваться не может, — между прочим замечает Хан, и Чанбин кидает взгляд в конец аудитории, где обычно сидит девушка, и действительно находит ее в компании Рюджин и Джису.       Она корчит ему забавные рожицы и активно жестикулирует, и Чанбин бы даже посмеялся, если бы его мысли были сосредоточены на чем-то еще, кроме огромных карих глаз, пылающих жарким пламенем.       Йеджи, поняв, что своей мимикой и размахиванием рук ничего не добьется, берет в руки айфон. Через несколько секунд Чанбину приходит очень информативное сообщение. hwang_yeji: я придумала!!!!!!! hwang_yeji: после пары встречаемся возле аудитории hwang_yeji: и не смей отлынивать, а то я тебя покусаю!!!!!!       Чанбин смеется про себя, считая девушку забавной. После звонка он смиренно дожидается Хван у дверей, и она не заставляет себя долго ждать, с размаху чуть не врезается в него и сразу же берет его под ручку, как будто они какие-то подружки.       — Эй-эй, руки, — приподнимает брови Чанбин, на что девушка поджимает губы и неохотно освобождает его из своей цепкой хватки. Ему никогда не нравилось, когда люди без разрешения к нему прикасались. — Спасибо. Так что ты там придумала?       — В общем, — бросает томный взгляд из-под ресниц Йеджи, на что Со закатывает глаза. Ее магия определенно точно не действует на него, зачем она снова кокетничает? — У меня было «окно» прошлой парой, и я бегала к декану. Просидела у него полтора часа, кошмар. Но! — она восклицает так громко, что Чанбин даже вздрагивает от неожиданности. — В общем, я выбила нам поездку на каникулах куда-нибудь в горы или на море.       — Так в горы или на море? — фыркает Со.       — Вот с этим определиться поможешь мне ты.       — Я? С чего бы?       — Ну, это в твоих интересах. Феликс тоже едет, я с ним виделась сразу после этого. Ну, так что?       Чанбин останавливается, как вкопанный. Он, конечно, знал, что Йеджи назначили на такой пост не только за красивые глаза, но за какие-то пару дней действительно запариться и решить такой вопрос кажется ему слишком быстрым вариантом развитий событий.       — Йеджи, я что, в каком-то тупом подростковом сериале? Ты серьезно? — он действительно ощущает себя героем какой-то мыльной оперы, в которой герой и объект его симпатии «случайно» оказываются в одной поездке. Абсурд.       — Почему бы и нет? — она улыбается ему кончиками губ, а затем продолжает. — Отличный шанс расположить его к себе. Или ты не поедешь?       Не в бровь, а в глаз.       — Учти, если мы каким-то волшебным образом окажемся еще и в одном номере, я больше с тобой не буду разговаривать.       — Заметано.       И почему Со кажется, что так и будет? Но нет, он до последнего будет настаивать на том, чтобы этого не произошло.

***

      Чанбину очень хочется увидеть Феликса. Он внезапно вспоминает о том, что передал ему через Хенджина испорченную худи, и это кажется неплохим поводом для разговора. Но Чан с его таким несвоевременным «пойдем в спортзал, у меня наконец-то решились вопросы с финансами!» обламывает ему все настроение. Нет, он, конечно, рад тому, что хоть так сможет снять напряжение, накопившееся за несколько месяцев, но желание увидеть звездные веснушки на щеках настолько сильное, что Со этого даже пугается.       С каких пор он стал так одержим этим парнем?       Он все же пишет ему с просьбой отдать худи, заранее предупреждая о том, что придет поздно. Ликс соглашается, даже оставит дверь открытой, чтобы он забрал свою вещь. Чанбин глупо улыбается, смотря на иконку с его фотографией. В груди волнительно-приятно.       Бан гоняет его на тренировке до полного изнеможения, но зато Со на пару часов избавляется от мыслей о том, что сегодня он увидит Феликса, пусть и спящего. Мышцы приятно ноют после нагрузки, разгоняют по телу кровь, и Чанбин чувствует, что будет спать сегодня, как младенец.       На часах почти десять вечера, когда они вдвоем выходят из здания спорткомплекса. Он быстро прощается с Чаном, а на его удивленный взгляд говорит, что расскажет потом. Друг подозрительно щурится, но не останавливает его.       Только на пути к общежитию он начинает думать о том, что все может казаться не таким, как он себе представил. Что, если Ликс действительно будет его избегать из-за того случая на кухне? Что, если сам Чанбин не сможет попросить у него прощения за все то, что совершил в прошлом? Сомнения закрадываются в его голову стихийно, сразу же глубоко пуская корни, и решимость с каждой секундой угасает. Он вспоминает, что, в принципе, не заслужил хорошего отношения к себе, и это удручает его еще больше. Изначально чуть приподнятое настроение сгорает в вихре сомнений.       Он уже даже раздумывает стучаться к нему, но, проходя мимо комнаты Феликса, слышит из-за двери тихую музыку. Хотя Феликс обычно слушает песни постоянно, когда находится в общежитии, даже когда спит, это не исключает того факта, что он может сейчас бодрствовать. Например, рисовать или готовиться к экзаменам.       А про музыку ему сказал Хенджин, вы не подумайте.       Чанбин влетает в свою комнату, как будто от его скорости зависит судьба всей цивилизации. Он сбрасывает верхнюю одежду, запирает дверь и, едва чувствуя себя из-за быстро стучащего сердца, идет обратно к комнате Ликса.       Сейчас или никогда.       Он пытается утихомирить вздымающуюся грудь от тяжелого дыхания, а после тихонько стучит. Ответа нет, и Чанбин думает, что Ликс уснул. Он осторожно приоткрывает дверь, которая, как и обещал хозяин сего пристанища, открыта, на пару сантиметров. После яркого освещения коридора фиолетовый свет гирлянд под потолком приятен глазам. Он чуть шире двигает дверь, не решаясь войти, скользит взглядом по пурпурным огонькам под потолком, которые тянутся, кажется, по всему периметру комнаты. Взгляд выхватывает в полумраке разбросанные по столу тетради и какие-то учебники, а над ним на стене висит белый прямоугольный листок, — вероятно, какой-то рисунок. Чанбин, наконец, тихо шмыгает в помещение, поворачиваясь спиной к окну и тихонько прикрывая за собой дверь. А, когда поворачивается, не может поверить своим глазам.       На кровати, скрестив руки и ноги и опустив голову, сидит Феликс. Его плечи мелко подрагивают от тихих всхлипов, и сам он одет в его худи.       У Чанбина перехватывает дыхание от увиденного, и он так и остался бы стоять на пороге, если бы не осознание того, что Ликсу, возможно, нужна помощь. Он осторожно делает пару шагов к нему, затем еще два, и дрожащей рукой касается его пушистых светлых волос.       Феликс резко вскидывает голову, заставляя отдернуть руку, и испуганно смотрит на него заплаканными красными глазами. Он, кажется, не понимает, что Со делает в его комнате, и вот это уже тревожный звоночек.       — Енбоки… — сипло тянет Чанбин, не узнавая свой голос. — Что с тобой?       Ли смотрит на него, как тот самый загнанный волком ягненок, и от этого выть хочется. Он чуть отодвигается от него к стене, и Чанбин уже думает, что пора сваливать — ему очевидно не рады, да и у Феликса какой-то то ли приступ тревожности, то ли что-то еще, но…       — Хен… — задыхаясь, еле говорит младший, и у Со сердце разбивается от одного взгляда на этого беззащитного и ранимого мальчика.       — Можно, я присяду? — спрашивает он, а Феликс в ответ несколько раз кивает головой, позволяя занять место в изножье кровати. — Хорошо. Что случилось?       — Я… я… Хен! — Феликс мечется по своему уголку, как будто маленький ребенок, впервые оказавшийся в водоеме. У Чанбина в груди болит. — Мне так плохо.       Он издает истеричный смешок, еще сильнее сжимая пальцы на ткани его худи, до побелевших костяшек. У Со на затылке волосы шевелятся: он впервые видит кого-то в таком состоянии и не знает, что делать, поэтому задает самый нужный в такой ситуации вопрос.       — Что тебе обычно… помогает в таких случаях? — неуверенно спрашивает Чанбин. Его не на шутку беспокоит то, что происходит с младшим.       Феликс поднимает на него взгляд, выражающий много эмоций одновременно. Во влажных глазах треплется замешательство, помноженное на недоверие вкупе с отчаянным желанием быть понятым и принятым, а еще они вновь по краям мелко вспыхивают тлеющими угольками отгоревшего совсем недавно пожара. Чанбину физически становится жарко и как-то не по себе от того, что он может так ясно читать его по одним только мелким вспышкам. Феликс никогда раньше не показывал ему столько чувств, не показывал самого себя. И, думает Со, правильно делал.       Потому что внутренний борец за справедливость уже рвется набить морду всем, кто обидел парня. «Он взрослый рассудительный человек, способный сам разобраться со своими проблемами. Прекрати чувствовать себя ответственным за кого-то», напоминает себе Чанбин. Правда, он не уверен, что Феликс сможет разобраться с этой проблемой в одиночку.       — Мне просто нужны… — мнется Ли, опускает взгляд и продолжает мелко всхлипывать. Он совсем как потерянный котенок в самый страшный ливень, которому некуда податься. Хочется забрать его на ручки, высушить, обогреть и покормить. — Ну… обнимашки?       Чанбин теряет дар речи на несколько секунд. Он видит, что былая истерика, которую он не застал, постепенно отступает, оставляя после себя мелкие кровоточащие раны и обнаженные чувства, которые Феликс не в силах спрятать; они слишком явно отпечатываются на лице младшего яркими красками.       — Раньше помогало… — продолжает притихший парень, а уши самого Ли приобретают пунцовый оттенок. — Но я не думаю, что ты — тот человек.       Чанбин не знает, какой именно смысл младший вкладывает в последнюю фразу, но согласен абсолютно по всем пунктам. Он — не тот человек, который полезет обниматься с первым встречным-поперечным (даже если это Феликс). Он — не тот человек, который должен был застать его в таком состоянии. Он — не тот человек, с которым приятно общаться априори. Он совершенно не тот человек, который нужен Феликсу. И понимай, как знаешь.       Клубящиеся сизым дымом безысходности мысли доставляют Со дискомфорт. Он знает, что далеко не подарочек. Он зачастую молчаливый до усрачки, вечно чем-то недовольный, отчего младшие курсы стараются избегать знакомства с ним, постоянно хмурится, да и вообще Чанбин из раза в раз подтверждает свой статус «дарк-боя», таская темную одежду и мало с кем контактируя.       Сейчас же все его принципы трещат по швам, шитым кем-то белыми нитками.       Он не готов открываться кому-то. Особенно, если бегал от этого кого-то довольно продолжительное время, не подпуская ближе из-за банальной ревности к друзьям.       Чанбин с трудом признает это. Феликс не заслуживает всех его надменных взглядов, уязвленной гордости из-за нежелания делиться близкими людьми с кем-то еще. Все, оказывается, так просто и сложно одновременно, что Со удивляется своим открытиям, как ребенок, впервые увидевший пролетающий прямо над головой вертолет.       — Я могу помочь тебе как-то иначе?       Феликс во второй раз за последние пять минут поднимает на него удивленный взгляд, от которого по позвоночнику нехорошо пробегаются мурашки.       — Ты уверен в том, что хочешь этого?       Чанбин, если честно, не уверен сейчас ни в чем. Абсолютно. Кроме того, что парень перед ним сейчас отчаянно нуждается в помощи и не просит об этом напрямую. Вероятно, из-за его далеко не сладкого характера. Он неуверенно кивает, на что Феликс прячет взгляд в светлой челке, и Чанбин даже в пурпурном свете гирлянд может видеть, как алеют его веснушки.       А еще он точно уверен в том, что Сана специально дала ему именно такое задание на той долбанной вечеринке в честь дня студента.       — Можешь поцеловать меня?       В голосе Феликса почти насквозь звучит отчаяние. Вопрос повисает между ними тяжеленной тысячетонной плитой, которая вот-вот сорвется вниз, похоронит под собой нормальный сердечный ритм, а потом ринется обратно вверх с такой скоростью, что будет срывать тормоза.       Чанбин сглатывает, смотря на сжатые в ожидании его ответа пухлые губы Феликса. Они слегка поблескивают из-за соленых слез, отбрасывая причудливые фиолетовые блики. Наверняка, они очень мягкие и нежные, и в любой другой ситуации Со посмотрел бы на это немного иначе, но…       Да кому он врет, в конце концов, если еще на пресловутом праздновании дня студента пару раз у него сносило башню от того, как Феликс в задумчивости закусывает нижнюю губу и облизывает их в волнении.       В колонках еще, как назло, тихо играет какая-то старая песня, — Чанбин не эксперт, но, вроде, это Fleetwood Mac³, — что не оставляет последних шансов на отступление.       — Могу, — шепчет Со, перехватывая потную от волнения маленькую ладошку, и осторожно придвигается ближе.       Феликс вздрагивает и от ответа, и от дальнейших его действий. Он явно не ожидал такой реакции на совершенно глупую и безмозглую просьбу, только таращится своими огромными глазищами в ответ и приоткрывает рот в растерянности.       Чанбин медленно сокращает несчастные пару десятков сантиметров между их лицами. Не сказать, что они сидели далеко друг от друга, — теперь он понимает, что очень даже близко. Он не напирает, чтобы Феликс не вздумал сейчас вскочить и унестись куда-нибудь в темноту коридора. В голове ни одной разумной мысли, все они — лишь желание узнать, какие губы Ли на вкус.       Едва между ними остается несколько сантиметров, Со чувствует, как смешивается их горячее дыхание. Он смотрит в потемневшие глаза Феликса, который, в свою очередь, не сводит глаз с его собственных губ, и про себя неловко улыбается. От Феликса пахнет чем-то сладко-приятным — дыней, скорее всего, а еще какой-то восточной пряностью, смешанной с естественным запахом и ароматом туалетной воды, что вместе создает такой умопомрачительный запах, что коленки подкашиваются.       Да. У Чанбина натурально подкашиваются коленки. И он, если честно, не готов сейчас думать об этом.       Он касается губ Феликса осторожно, боится спугнуть. Просто прижимается своим ртом к его, давая привыкнуть к мысли о том, что его целует сам Со Чанбин. Не как тогда, напористо и яростно, а нежно и трепетно. Не встретив никакого сопротивления со стороны Ли, он делает пару движений губами, пока в ушах звенит и мысли разлетаются, как стайка потревоженных птиц. Ладонь младшего едва дергается в его пальцах, и он буквально слышит, как громко и быстро стучит сердце в чужой грудной клетке. Феликс размыкает губы, отвечает несмело, прикрывая веки.       Чанбин сам закрывает глаза, оставляя все лишь на ощущения. Он мягко проходится по верхней, потом по нижней губе, собирая солоноватость слез, которые делают поцелуй слегка влажным даже без вторжения языка. Феликс отвечает неуверенно, будто боится чего-то, но раз за разом приоткрывает губы навстречу, сжимая ладонь Со в своей.       Удивительно, как приятно целоваться с младшим. Чанбин никогда бы не подумал, что это будет так трепетно-волнительно, потому что Ли весь какой-то хрупкий, неземной, и не хочется совершенно делать резких движений — все настолько невинно и целомудренно, что аж подташнивает от приторности. Он чувствует, как ускоряется собственный пульс и горят щеки.       Феликс вдруг чуть отстраняется, смотрит затуманенным взглядом в расширившиеся зрачки Со, в которых уже давно не видит прежних снежных вершин, а потом сам накрывает его губы своими, уже более настойчиво, чем сам Чанбин. Ему остается лишь удивиться и послушно приоткрыть губы, чтобы чужой влажный язык прошелся по нижней губе, потом по кромке зубов и столкнулся с его собственным.       Чанбин вздрагивает всем телом, когда их языки соприкасаются, сплетаясь. Феликс вдруг перетягивает инициативу на себя, наклоняя голову в другую сторону, чтобы сменить угол, и поцелуй становится еще более развязным. Он целует так, будто хотел этого всю жизнь. Чанбин отвечает со всей прытью, на которую только способен, и уже через пару мгновений сам зарывается пальцами свободной руки в отросшие пряди на затылке, чуть оттягивая, чтобы углубить поцелуй. Феликс сдавленно стонет прямо в губы, пуская по ним сладко-томительную вибрацию, которая остается на кончике языка каким-то сумасшедшим привкусом дыни.       Чанбин едва находит в себе силы отстраниться, чтобы обычный поцелуй не зашел дальше, чем следовало. Он глубоко дышит, слыша, как Феликс слегка разочарованно шумно выдыхает, и пытается собрать воедино разлетевшиеся по уголкам сознания мысли. Получается с трудом. Глаза все еще закрыты, а пальцы находятся в светлых волосах и не спешат оттуда выпутаться. Со пытается совладать с собственными ощущениями, открывая глаза.       Напротив — раскрасневшееся лицо Феликса с влажными щеками, который так же, как и он сам, не может унять бешено стучащее сердце. Он не выпускает ладонь из его руки, так же, как и не отстраняет пальцы Чанбина с затылка. Его грудь тяжело вздымается от тяжелого дыхания.       Они приходят в себя, кажется, целую вечность, но после никто не решается заговорить первым, они отводят глаза друг от друга. Со наконец выпутывается из светлой шевелюры.       Чанбин вообще не знает, как реагировать на собственное поведение. Губы Феликса слишком пухлые, мягкие и сладкие, они все еще притягивают его взгляд. Он ощущает, как между ними повисает напряжение, затрагивающее каждый уголочек души. Ликс уже не выглядит таким же испуганным и страдающим от эмоциональной… нестабильности? Чанбин все еще мало понимает в таких вещах и делает себе пометку обязательно его об этом расспросить.       — С-спасибо, хен, — шепчет Феликс, и у Чанбина внутренности сжимает его голос. Порыв сгрести его в охапку и обнимать до тех пор, пока он не успокоится, он пресекает на корню.       Он кивает, слабо улыбаясь ему в ответ. Он ведь хотел помочь, и, если таким образом Ли стало лучше, то почему бы и нет.       Помочь. Засунув Феликсу в глотку язык.       Это звучит нелепо, но сознание само заглушает любые мысли. В голове только Феликс, его опухшие глаза — как тогда, на вечеринке, — и оставшийся на языке привкус дыни. И то, что Ли следом потянулся за его губами сам, без какого-либо принуждения (а Чанбин бы себе этого не позволил), просто сносит крышу.       — Расскажешь мне, что с тобой?       — Расскажу.