Will you try to fix me?

Coldplay — Gravity

      Монотонный шелест ветра об оконную раму успокаивает дыхание и приводит в порядок разбежавшиеся по уголкам сознания мысли. Чанбин сидит в изножье кровати Феликса, пока сам хозяин потихоньку оживает от прошедшей совсем недавно панической атаки, тревожности или чего-то еще (Чанбин не в курсе). Он постепенно расслабляет напряженные мышцы и отцепляет пальцы от предплечий. Со думает, что после такого стресса и той силы, с которой он сжимал собственные руки, надолго останутся ярко-фиолетовые синяки. Его худи все еще свисает с худых плеч, слегка обнажая острые медовые ключицы. Чанбин отводит от них взгляд, чувствуя, как начинает ускоряться сердце. Не хватало еще, чтобы у него мозг поплыл от того, какой Ли беззащитный. Ему и так хочется сгрести его в охапку и гладить по волосам, успокаивая. Конечно же, он сдерживает себя.       Феликс все еще обхватывает себя руками и сидит, подтянув колени к груди. Он пялит взглядом куда-то в стену левее от Чанбина и почти не моргает. Глаза остекленевшие, но все еще хранят едва тлеющие угольки, которые так притягивают Со. Он всматривается в его опухшее лицо и думает, что даже такой Ликс все еще прекрасен. Испуганный, как воробушек, разобранный на части, как детальки «лего», но по-прежнему приковывающий все его внимание. Как бы он ни отрицал этого в прошлом, Феликс стал для него самым особенным человеком во всем мире. Его хочется. Не только эмоционально или физически.       После Юнсон Чанбин не только начал бояться влюбиться, но еще и стал избегать нежелательных прикосновений. Он знает, что это глупо, но страх того, что все может повториться, что он вновь испытает ту боль, которую нанесла ему бывшая девушка-почти-невеста, поглощает целиком, заставляет шарахаться даже от мимолетных похлопываний по спине от друзей.       Но Феликса касаться хочется самому. Может быть, после того, как они десять минут держались за руки, может быть, потому, что Ли был горячий, как печка, а может быть, просто потому, что Чанбин полюбил его. И сейчас, когда Ликс понемногу возвращается к реальности, ему хочется вновь взять его маленькие пальцы в свою ладонь и прикоснуться к его пухлым сладким губам своими, почувствовать вкус дыни во рту и зарыться рукой в шелковистые пряди.       Феликс внезапно моргает, чуть вздрагивает и переводит взгляд на Чанбина. Со сглатывает, потому что Ликс вполне осознанно смотрит в его глаза своими омутами. Он быстро облизывает пересохшие губы, а Чанбину хочется проследить путь его языка своим. Уши начинают гореть.       — Тебе уже лучше? — спрашивает он первым, чтобы избежать ненужной неловкости.       Губы все еще хранят огонь сумасшедшего поцелуя, что немного выбивает из колеи. Чанбин ощущает, как они покалывают в нетерпении, и сдерживается, чтобы не выдать себя.       — Н-немного, — кивает Ликс, отводя взгляд. — Спасибо, хен.       — Ты уже говорил.       — А я, — шумно вдыхает Ли, чуть пунцовея кончиками ушей. — Еще хочу сказать.       — Ладно, — хмыкает Чанбин, про себя отмечая то, что Ликс еще и милый, когда смущается. — Так… В общем, я думаю… Нам нужно поговорить? — он немного напрягается, потому что страх неизвестности окутывает его едва заметной дымчатой пленкой. Он не знает, что ожидать от Феликса, потому что предсказать дальнейшее его поведение довольно трудно. — Ну, знаешь, немного узнать друг о друге… Мы ведь друзья?       Вопрос звучит совсем как-то риторически, отчего младший тоже подбирается и цепким взглядом из-под блондинистой челки следит за его глазами. Чанбину становится немного не по себе, когда его ресницы начинают искрить.       — Да, конечно, — наконец отвечает Ликс, смахивая ладонью челку. — Но я даже не знаю, с чего начать…       Он растерянно пожимает плечами, окидывая взглядом комнату. Чанбин зачем-то тоже проделывает то же самое, на секунду замирая на светящейся мягким фиолетовым светом гирлянде, скомпонованных в аляповатое пятно ярких зарисовках. Над столом тоже висит какой-то рисунок. Чанбину дико любопытно, что Ликс рисует вообще, поэтому осторожно интересуется:       — Можно посмотреть?       Феликс как-то нерешительно кивает, но Со не слишком много обращает на это внимание. Оставив его сидеть на кровати, он поднимается и чувствует, как матрац в том месте возвращается в исходное положение. Он подходит к рисункам, прицепленным к стене то ли скотчем, то ли кнопками. Рисунки разные; простые наброски грифельным карандашом сменяются акварельными миниатюрами, а в самом центре — панорама какого-то мегаполиса. Он не очень похож на Сеул, но Чанбин решает пока не спрашивать. Далее от центра расходятся пейзажи, натюрморты, чьи-то портреты… Ему определенно нравится. И нет, это не из-за того, что он испытывает к младшему чувства — Ликс совершенно точно талантливый парень, потому что на каждом новом рисунке он подолгу задерживается взглядом, рассматривая детали.       — При этом освещении не очень хорошо видно, — Со поворачивается к Феликсу, который обнимает руками подушку и утыкается в мягкость ткани подбородком. — Если хочешь, можно включить верхний свет…       — Не нужно, — он отрицательно мотает головой, возвращаясь к созерцанию. Ликс за спиной глухо выдыхает «хорошо».       Композиция рисунков выстроена по спирали от центра, и Чанбин замечает в уголке справа свежие штрихи волнистых волос Чана и круглые щеки Джисона, а вон там, дальше — наброски их кампуса в дождливый день. Чанбин больше, чем под впечатлением, не может сказать и слова, хотя спиной ощущает напряженный и ожидающий взгляд Феликса. Ждет, наверняка покусывая губы и чуть сильнее сжимая подушку.       Он вспоминает, что видел над столом еще какой-то рисунок, поэтому маленькими шагами, будто боясь спугнуть дикую птицу, отходит от стены. Ликс издает какой-то сдавленный вздох, когда Со, подойдя еще ближе, видит свое собственное лицо.       — Это… я? — недоуменно спрашивает он, глупо таращась в портрет. В груди цветы расцветают, когда он думает о том, что Ли нарисовал именно его.       — Да, — почти шепчет младший, заставляя повернуться к нему.       Он все так же сидит, обхватив подушку, но на этот раз он в волнении облизывает губы и часто-часто моргает, как если бы ему в глаз соринка попала. Сердце Чанбина пропускает удар. Он вновь смотрит на рисунок. Штрихи слегка грубоватые, на голову накинут капюшон толстовки.       Он определенно нарисовал его в первую их встречу. Чанбин не сентиментальный, но ему почему-то отчаянно хочется выделить этот факт: Ликс еще тогда его заметил. Тогда, когда он бесцеремонно потребовал освободить парту новенького студента, даже не представляя того, во что все это выльется.       С ума сойти.       Чанбину кажется, что с ума он сошел уже давно.       На рисунке собственное лицо изображено в профиль, с хмуро сведенными у переносицы бровями и таким холодным взглядом, что самому становится не по себе. Неужели он тогда выглядел именно так?       — Это старый рисунок, не обращай внимание, — вдруг тихо говорит Феликс, отбрасывая в сторону подушку и вставая с кровати. Чанбину жутко интересно, что произойдет дальше, но любые мысли в голове перекрываются тем, что он подходит к нему и достает из ящика стола скетчбук. Со успевает разглядеть еще как минимум два или три таких же, но внимание привлекают миниатюрные пальцы, листающие страницы. Ликс носит много колец и разных фенечек на запястьях, что не может не приковывать взгляд. Серебряные украшения так хорошо смотрятся на его руках, что невольно завораживают. Чанбину хочется взять его за руку.       — Вот, этот из последних, — наконец Ликс находит нужную страницу и отвлекает его от залипания. Чанбин сглатывает, стараясь не попасться за откровенным разглядыванием.       Ли протягивает ему скетчбук. Там еще несколько портретов их друзей и снова его лицо. В этот раз Ликс явно рисовал его с чуть большей теплотой, потому что линии стали гораздо плавнее, а на губах так и вовсе играет легкая улыбка. Чанбин поражен таким метаморфозам. Неужели это именно Ликс так на него повлиял? О, господи. Сам Ликс, наверняка, даже не догадывается об этом.       — Ты давно рисуешь?       — Родители еще в младшей школе отправили меня в художку, так что, можно сказать, что уже лет двенадцать.       — Почему тогда учишься на хореографическом? — Чанбину действительно интересно, зачем выбирать танцы вместо рисования. Феликс хорош и в том, и в том, поэтому любопытство захватывает.       — Танцевать мне нравится больше, — пожимает плечами Ли. — Если рисовать я научился по принуждению — пусть я и люблю это делать, — то танцы меня увлекли уже самостоятельно. Кажется, я по телеку что-то увидел, и сразу же загорелся.       Чанбин кивает. Ему радостно узнавать парня с таких сторон, пусть это лишь обычная стандартная информация. Ему нравится то, что он рассказывает ему об этом с глазу на глаз; это приобретает некоторый налет интимности.       — Красиво.       Это все, что может выдавить из себя Чанбин. Внутри так много всего, что хочется сказать, но нельзя. Ликс стоит рядом, закусив губу; от него пахнет еле уловимым парфюмом и дыней. Со вдыхает через раз, чтобы эти ароматы не проникли глубоко в легкие и не заполнили все мысли только о том, как он хочет вновь прильнуть к этим сладким фруктовым губам.       — Ты больше не похож на холодный айсберг, — вдруг хрипло говорит Ликс, а Чанбин понимает, что все это время пялился на его губы.       — Что? — растерянно переспрашивает он, молясь о том, чтобы Ли не заметил этого.       — Когда мы впервые встретились, ты меня напугал, — уголки губ Феликса дергаются в улыбке, но она выходит скомканной. — Я сразу подумал, что ты какой-то хулиган. У тебя был такой ледяной взгляд, и я… я сравнил его с айсбергом. Знаю, это глупо звучит… Но сейчас этого нет.       Чанбин ощущает, как от искренности слов Феликса в груди что-то екает.       — Тебе действительно так казалось?       — Да, — Ликс немного смущается, опуская голову. — Ты сразу же дал мне понять, что общения у нас не выйдет, поэтому… Я даже предположить не мог, что все будет… вот так.       Чанбин не знает, что значит «вот так», но надеется, что Феликс говорит об этом в положительном ключе.       — Я, эм… Что ты имеешь в виду? — решает он все же выяснить подробности, потому что в голове начинает звенеть от присутствия Феликса рядом. До этого он особенно не заострял на этом внимание, потому что был напуган и растерян, но теперь все это восполняется, заглатывая глубже в пучину чувств.       Ликс смущается еще сильнее, скрывая пылающее лицо в ладонях. Чанбин хмыкает, но не напирает, давая ему собраться с мыслями (и с силами).       — Ты помог мне сегодня, а еще… Ты стал мягче, — Ликс улыбается. — Я до конца был уверен в том, что мы не подружимся, но вышло немного иначе. Спасибо тебе за это.       Чанбин не может сдержать ответной улыбки. Младший так очарователен, что хочется пищать.       Значит, Феликс уловил то, как смягчился характер Чанбина. Это осознание бьет в самое сердце, от которого по телу расходятся маленькие сгусточки энергии.       Он кивает в ответ на благодарность. Сколько раз Феликс сказал ему «спасибо» за последние несколько десятков минут? Он не сможет сосчитать, но зато отчетливо помнит все интонации, с которыми Феликс говорил это. Влюбленный придурок, вот кто Чанбин.       — Я тоже не думал, что мы когда-либо вообще заговорим, — честно признается он, водя указательным пальцем по мягким линиям своего портрета. — Я не люблю чужаков, но тебе об этом, наверное, уже каждый второй рассказал.       Ликс тянет уголки губ в улыбке, отчего вокруг его глаз собираются очаровательные морщинки, выбивая у Чанбина почву из-под ног.       — Ты прав, хен.       — Боже мой, как же неловко, — дергает плечами Чанбин, понимая, что не одному ему сейчас не очень комфортно. Между ними двумя столько недомолвок, что хоть жопой ешь.       — Я думал, что только я один волнуюсь, — нервно хихикает Феликс, падая обратно на кровать.       Чанбин следует его примеру и плюхается обратно на прежнее место. Ли в этот раз не скрещивает руки-ноги, не прикрывается подушкой, а наоборот, раскрывается — показывает, что готов доверять, не смотря ни на что. Чанбин внутренне так облегченно вздыхает, что голова начинает болеть.       — Я, эм… С чего бы начать, — поджимает губы Ли, бегая глазами по комнате и не задерживаясь долго на лице Чанбина. Оно и понятно — они никогда не разговаривали прежде на такие темы, и Со с ним полностью солидарен.       Но он все равно не может оторвать глаза от очаровательных веснушек на щеках Феликса.       — Я знаю, что эта информация будет шокирующей, — начинает Ли. Чанбин весь превращается в слух, внимательно следя за мимикой и жестами Феликса, чтобы не упустить ничего важного. — На самом деле я перевелся не из Тэджона. Я, можно сказать, сбежал из дома. Из Австралии.       Челюсть сама собой падает куда-то вниз. Чанбин в таком замешательстве, что не передать словами.       — От… Откуда?       — Из Австралии.       — Охуеть, — Со проводит рукой по волосам и не может поверить услышанному. — Это же другое полушарие…       Ликс выдавливает из себя грустную улыбку, отчего Чанбину резко хочется сделать так, чтобы он больше никогда не был таким разбитым.       — Наверное, стоит начать чуть раньше… Я с детства дружил с одним мальчиком, Генри. Мы были соседями, вместе ходили в школу и кружок по плаванию, так что неудивительно, что стали друзьями. В подростковом возрасте я понял, что он мне нравится не только как друг, ну… понимаешь?       Чанбин понимает, поэтому кивает в ответ и слушает дальше.       — Для меня это было непривычно, мне ведь в детстве девочки нравились… Конечно, я не сказал ему об этом. Австралия, конечно, страна более открытая в этих взглядах, но все равно было не по себе. У меня родители строгие… Лет в пятнадцать мы были на какой-то вечеринке, играли в какую-то игру по типу «правда или действие», и мне загадали поцеловать его. Неловко было, конечно, — Ликс хихикает, и уголки губ Чанбина тоже трогает маленькая улыбка. — Где-то спустя неделю он пришел ко мне признаваться в любви. Сказать, что я обалдел — не сказать ничего. Я ведь думал, что один такой, влюбленный в лучшего друга… Он сказал, что после нашего поцелуя что-то в нем изменилось и так далее и тому подобное.       Внутри немного странно: то ли ревность, то ли зависть. Вообще непонятно что. Чанбин не понимает себя, да и, в принципе, понимать не хочет — его такие вещи сейчас мало волнуют. Важнее всего то, что Феликс сидит рядом и делится с ним личными переживаниями. Это стоит дорогого, да и, пока есть шанс узнать о нем чуточку больше, нужно пользоваться им по полной.       — Мы долго думали, что делать с этим… В итоге он предложил попробовать встречаться, и поначалу все было классно. Все, что мы делали раньше вдвоем, теперь принимало немного другой оттенок. Вдаваться в подробности не буду, ха-ха, — Ликс краснеет щеками. — Короче говоря, лет до восемнадцати все было отлично. Потом я стал замечать перемены в его поведении. Генри как будто стал другим человеком, отгородил меня от родителей и ото всех друзей. Это сейчас, спустя длительное время, я понимаю, что он начал мною манипулировать, но тогда… Я был влюблен в него и делал все, что ему только захочется.       У Феликса начинает дрожать голос, а взгляд стекленеет. У Чанбина сердце сжимается от этого, ему хочется прямо сейчас прижать его к груди и долго-долго гладить по шелковистым прядям, целовать огненные веснушки, но он держит себя в руках.       — Мы начали часто ссориться с родителями. Оливия и Рэйчел — мои сестры, — как могли, прикрывали меня, вступались перед родителями. Но дошло до того, что я вообще из дома сбежал. Генри не захотел пускать меня к себе в дом, но тогда это не показалось мне странным, я около недели ночевал у единственного друга, которого он «разрешил» оставить, Эрика. Но прятаться долго не получилось, родители узнали и сделали мне такой разнос, что я еще две недели боялся показаться Генри на глаза. У меня начались приступы тревожности, один раз даже была паническая атака. Я очень боялся. Когда мы встретились спустя две недели, он даже поднял на меня руку.       Чанбин смотрит в переливающиеся лихорадочным блеском глаза Феликса и может поклясться, что физически ощущает его боль.       — Енбок… — начинает он, но младший тут же его перебивает.       — Не называй меня так, пожалуйста, — он заламывает брови и, наконец, осмеливается поднять на него полные слез глаза. Соленая влага вот-вот сорвется с длинных ресниц, и Со пугается. — Он называл меня так все время…       — Прости, прости, прости, — извиняется он, хмурится, но не может ничего сделать, пока Феликс ему не разрешит. Он не хочет причинить ему еще больше боли, поэтому только неподвижно сидит и чувствует, как у самого от всего этого внутри все клокочет, и жажда уберечь, защитить, успокоить перекрывает все насущные проблемы. Он думает о том, что, если Ли хотя бы как-то покажет ему, что нуждается в его поддержке, он тут же прижмет его к себе и будет нашептывать какую-нибудь чепуху, лишь бы ему стало легче.       У Феликса взгляд не то, что стеклянный, в нем полно осколков разбитого когда-то сердца, и Чанбин с удивлением узнает в нем себя. Да, у них ситуации разные, но он цепляется именно за то, что и у Ли в прошлом было все не очень радужно. Это почему-то заставляет сердце биться чаще и думать о том, что он мог бы стать тем, кто излечит его от увечий, нанесенных другим человеком…       Стоп. Прекрати.       Ребра сжимают внутренности так, что дышать становится больно.       — Хен… — на грани слышимости, и Чанбин тут же срывается с места, обвивая руки вокруг плеч Феликса.       Парень утыкается ему в шею носом, дрожащими руками сжимает бока и мелко подрагивает плечами. Он прижимается всем своим хрупким телом к нему, и Чанбин с восхищением затаивает дыхание, осознавая, насколько приятно обнимать Феликса. Он безумно теплый, жар его тела окатывает его всего; кажется, еще немного — и он сгорит. Вот откуда у него такие пылающие глаза. Чанбин зарывается носом в светлые волосы, вдыхая отдаленный запах шампуня и млея от охвативших его чувств. Трепет под грудной клеткой грозится прорасти наружу бамбуковыми стеблями и пронзать его каждый раз все сильнее и сильнее.       Сейчас все чувствуется так остро, что ему кажется, что даже Юнсон он не любил так, как этого отчаянно цепляющегося за него младшего. У него пересыхает в горле, когда Феликс шумно вдыхает, щекоча дыханием кожу.       — Что… Что мне делать? — язык еле шевелится, но Чанбин старается изо всех сил. — Скажи, я постараюсь помочь. Может, воды или чего-то еще…       — Нет, — сдавленно мычит Ликс, переводя дыхание. — Просто не отпускай меня. Пожалуйста. Просто не отпускай.       — Тише, тише, — Чанбин прижимается щекой к его виску и прикрывает глаза. — Я не отпущу, пока тебе не станет лучше.       — Хен… — надрывно, на грани. У Со болит в груди. — Хен…       — Все в порядке, я рядом. Можешь довериться мне.       Чанбин чувствует, как после этих слов толстовка в области ключиц начинает промокать. Феликс плачет бесшумно, уже второй раз за последний час, но сейчас с ним поддержка Со и его крепкие объятия. Ликс напряжен каждой мышцей своего тела, это ощущается по стальной хватке, которой он вцепился в Чанбина. Он чувствует себя будто в железных тисках, но даже не думает как-то из них вырваться или, не дай бог, пошевелиться.       Он нужен Феликсу. Это приятно до дрожи.       Знал бы еще сам Ли, как он нужен Чанбину.       Как глоток свежего воздуха после пыльных полок библиотеки. Как нуждающееся в воде усыхающее растение, одиноко стоящее на холодном подоконнике в опустевшем давно доме. Как требующий огранки драгоценный камень.       Чанбин не знает, сколько раз минутная стрелка пересекла отметку «двенадцать», но спустя какое-то время Ликс все же затихает. Он продолжает шумно дышать, а сердце в его груди бьется так громко, что у Чанбина аж уши закладывает. Его собственное тоже аномально быстро сжимается, но он не придает этому значения, лишь молится всем богам о том, чтобы младший, чуть расслабивший пальцы, этого не услышал.       — Хен, хен…       — Что?       — Я… Спасибо тебе, хен.       Со отстраняется и заглядывает Феликсу в глаза. Младший прячет лицо в вороте худи, но Чанбин прерывает все его попытки спрятаться, разжимая объятия и обхватывая его щеки ладонями.       — Не прячься.       — У меня наверняка все лицо так опухло, что глаз не видно.       — Неправда. Ты очень красивый.       Чанбин не успевает подумать, прежде чем сказать, но слово не воробей. Ликс широко раскрывает опухшие от слез веки и в немом изумлении глядит в ответ. У него на лбу читается: «Ты что, серьезно? Я же урод!», и Со спешит уверить его в том, что никакие последствия чего-то ни было не могут повлиять на его восприятие.       — Правда? — неуверенно переспрашивает Феликс, отводя пылающее лицо в сторону. — Тогда какой я?       «Самый замечательный».       — Ты самый светлый человек из всех, кого я только встречал, — в горле саднит почему-то. — Ребятам очень повезло, что у них появился такой друг, как ты.       — А ты?       — Что?       Они играют в гляделки несколько секунд, и Чанбин не выдерживает этого первым, отводя взгляд. Хорошо, что в комната вся в фиолетовом цвете, иначе его горящие щеки нужно было бы окатить из огнетушителя.       — Ты рад тому, что познакомился со мной?       Феликс какой-то отчаявшийся совсем, как побитая жизнью собака. У Чанбина вновь в сердце щемит знакомое чувство, но и открыть ему свои чувства он пока не готов.       — Рад, — коротко отвечает он, а потом тихонько добавляет: — Очень.       Губы Феликса растягиваются в маленькой улыбке. Ладони Чанбина все еще лежат на его щеках, а между ними — каких-то пятнадцать сантиметров от силы, но Со из последних сил удерживает себя, чтобы не наклониться еще ближе.       — Спасибо.       — Прекращай меня так часто благодарить, — фыркает он. — Я буду чувствовать себя неловко, если ты постоянно будешь это говорить.       — Ладно, не буду, — Ли гулко смеется своим потрясающим тембром, от которого по спине мурашки. — Но я еще не закончил рассказывать.       Чанбин кивает, разрешая продолжить историю.       — После того, как он… избил меня, — видно, что это дается Феликсу с трудом, но он вроде как немного пришел в себя, а Чанбин все еще рядом, так что Ли продолжает. — Мы не разговаривали несколько дней. Он потом пришел извиняться, засыпал комплиментами и так далее, ну я и растаял. Через неделю он попытался меня изнасиловать.       — Ублюдок, — сквозь зубы цедит Чанбин, даже рычит, от чего Феликс дергается в его руках. — Если тебе неприятно, можешь перестать. Я не настаиваю.       — Нет-нет, я расскажу, — мотает головой младший. — Не хочу, чтобы между нами было какое-то недопонимание, да и начал уже. После того раза я решил о нем забыть. Это уже нельзя было назвать любовью, потому что понравился мне совершенно другой человек… Ссоры с родителями сошли на нет, и я не видел его несколько недель, так как мы учились в разных университетах, но потом он решил сделать мне «прощальный подарок».       У Чанбина есть некоторые соображения на этот счет, но он не спешит их озвучивать. Влезать в рассказ некрасиво, тем более это слишком личная и щепетильная тема.       — У него было несколько фоток нас двоих, на которых мы то сидим в облипку, то целуемся, и он додумался отправить их моему отцу.       — Блять, — все-таки не выдерживает Чанбин, мысленно успевая расчленить этого Генри на тысячу мелких кусочков и пустить на корм собакам.       — Назвать последствия этого скандалом у меня даже язык не поворачивается, — Феликс нервно хихикает и опускает взгляд вниз. Прячется, зная, что он сейчас — как открытая книга. — Родители выгнали меня из дому. Мама сама собрала мне чемодан и выбросила с порога. Я уже говорил, что они у меня строгие? Ну, вот так все и случилось. Я позвонил Эрику в истерике, и он сразу же сказал, что я могу пожить некоторое время у него. На третий день пребывания в его доме я понял, что не могу жить в одном городе, даже в одной стране, с родителями, которые не поддерживают меня и мою ориентацию. Я решил улететь куда-нибудь подальше оттуда, пробрался в дом тогда, когда никого не было, собрал еще кое-какие вещи, рисунки и всякие кисточки-краски, забрал всю наличку из маминой заначки и уехал на вокзал. Оттуда — в Сидней, в аэропорт. Ближайший рейс был в Сеул, и я не раздумывая купил билет. Кто же знал, что лететь нужно будет почти одиннадцать часов, — он снова смеется, но уже более живо. Чанбин мысленно вздыхает с облегчением. — Потом начались проблемы с оформлением в университет, так как документов я с собой не взял, и это затянулось аж до середины октября. Тебе не обязательно знать, как я жил эти несколько месяцев, так что я опущу детали. Ну, вот, собственно, и вся моя история.       Чанбин честно не знает, что сказать. Феликс так откровенно поведал ему обо всем, что в голове не укладывается все то, через что ему пришлось пройти. Ли же с виду — мальчишка, пусть и учится уже на третьем курсе, его хочется оберегать ото всех проблем, а тут совсем какие-то шокирующие события. Чанбин кусает губы, чтобы придумать хоть один внятный ответ, но в голове пусто, одни матерные слова.       — Можешь не отвечать, — Феликс касается его ладони своими теплыми пальцами, и Со вздрагивает. — Я знаю, что это трудно переварить.       — Знаешь, чего мне хочется прямо сейчас? — почти перебивает Чанбин, заставляя Ли в удивлении приподнять брови. — Я хочу начистить морду этому Генри так, чтобы его мать родная не узнала.       Феликс сначала недоуменно на него таращится, а потом заливается таким смехом, что у Чанбина коленки начинают дрожать в прямом смысле слова. Низкий тембр младшего отдается легкой вибрацией в собственной груди, лаская нервы и проливая на сердце капельку медового света.       Восхитительно.       — Спасибо, хен, — еле выдавливает из себя Ли, все еще подрагивающий плечами от смеха.       — Ну, сколько раз мне еще повторить? Перестань говорить это! — Чанбин фыркает и тыкает пальцем в щеку Феликса.       Они оба замирают от этого жеста и смотрят друг другу в глаза. Чанбин видит в его сияющих омутах собственное отражение, глупо пялящееся в ответ. Там, где-то далеко, языки пламени танцуют какой-то никому не известный танец, завлекая, маня к себе.       Говорят, если человек нравится, зрачки расширяются.       — Ладно, — хрипло выдыхает Феликс, не отрывая взгляда и облизывая губы. — Больше не буду.       — Молодец.       Они синхронно отводят взгляды, оба смущенные произошедшим. Если бы взглядом можно было испепелить, от Чанбина бы сейчас не осталось живого места.       — Не хочешь поесть? — неожиданно спрашивает Феликс, привлекая внимание.       — Ты серьезно? — ошеломленно выгибает бровь Чанбин и бросает короткий взгляд на часы: половина первого ночи. Да, самое время.       — Почему нет? Я не ел ничего часов с шести, и мой желудок урчит так, что любой мотор позавидует.       Со усмехается, думая, какой же Феликс все-таки очаровательный. Даже после этого рассказа, от которого даже у него кровь в жилах стынет, он остается таким же, каким его знает Чанбин.       Или не знает. Он еще не решил, стоит ли хотя бы думать об этом.       — Ладно, давай, — все же соглашается он, прикидывая, сколько пачек лапши у него еще осталось в загашниках. — Умеешь готовить рамен?       — Хен, я умею готовить все, но, прошу тебя, давай без него? — Ликс умоляюще смотрит на него, прямо кот из «Шрека», и Чанбин не может устоять. — Я приготовлю что-нибудь полезнее этого, только дай мне выбраться отсюда.       Со не сразу понимает, что имеет в виду младший, но после нескольких его попыток выбраться из сильных чанбиновых рук до него все же доходит, о чем говорит младший. Он убирает руки и отодвигается, чтобы Ликс смог встать. Тот свешивает ноги с кровати и ворчит о том, как у него все затекло. Чанбин думает, что это довольно мило.       Ли отходит к холодильнику и жмурится от белого света, когда открывает дверцу. Чанбин вытягивает ноги и кладет голову на подушку, наблюдая за ним снизу вверх. Феликса, похоже, вторжение в личное пространство устраивает, так как он вообще не обращает внимания на то, что какой-то левый чувак разлегся на его кровати.       Чанбин, например, дал бы в морду любому, кто посмеет посягнуть на его любимую постельку.       Ну, возможно, Ликс — исключение.       — Паста с грибами и мясом устроит? — спрашивает Феликс после недолгого копошения в холодильнике. Его волосы взъерошены после произошедшего, топорщатся, словно одуванчик.       — Да, вполне.       Младший возится с ингредиентами, порхает к шкафу и обратно к столешнице. Он просит Чанбина помочь ему перенести все в кухню, и он незамедлительно соглашается. Пока Чанбин недоуменно смотрит на кусок свинины перед ним, Феликс уже вовсю разогревает сковороду и нарезает грибы тонкими ломтиками. Ли замечает замешательство хена и хихикает.       — Хен, только не говори, что ты не умеешь готовить.       — Ну… да? — скорее спрашивает, чем утверждает Чанбин, почесывая затылок.       — Просто нарежь мясо кубиками, это не так сложно.       — Ладно.       Они готовят вместе, пусть основную работу и делает Феликс, оставляя Чанбину более сложные задачи типа принести кастрюлю и глубокую сковороду. «И захвати, пожалуйста, грибной приправы, она на полочке рядом с дверью».       Чанбин не может избавиться от мысли о том, что ему нравится такое времяпровождение. Он наивно и глупо думает о том, что хотел бы, чтобы Феликс готовил ему всю жизнь эту гребаную пасту с грибами, лишь бы был рядом.       Когда блюдо готово, они забирают все в комнату и садятся прямо на кровати с тарелками. Ликс не церемонится и ест вилкой — привык, а вот Чанбин предпочитает есть палочками. Паста такая вкусная, прямо тает на языке, и он не может не мычать восторженно, замещая стонами удовольствия слова. Ликс смущенно хрюкает в свою тарелку в ответ. Когда тарелки пустеют, Чанбин забирает посуду у младшего и идет мыть.       Слишком обыденно, но так же слишком странно для них двоих. Правда, Со не хочется менять ничего.       Когда он возвращается в комнату с вымытыми тарелками и ставит их в сушилку, замечает, как в помещении стало холоднее. Он поворачивается к окну и видит, как Феликс сидит на подоконнике; створка открыта, и он свесил одну ногу за окно. Внутри все поджимается от волнения, и он осторожно подходит к парню.       — Не боишься упасть?       Ликс поворачивает к нему голову. В глазах — полное умиротворение, спокойствие. Чанбин готов раствориться в них.       — Нет.       Ветер давно утих, и теперь снег ровно падает на землю. Снежинки затягивает в комнату, они падают на волосы Феликса и сверкают в холодном свете уличных фонарей, смешанным с пурпуром гирлянд. Это волшебно. Сам Ли волшебный. Кажется, Чанбин как-то уже сравнивал его с магами, но то сравнение не идет ни в какое сравнение с тем, что он видит перед собой.       Будь они во вселенной Гарри Поттера, Распределяющая шляпа точно отправила бы Феликса на Хаффлпаф. Он — свет в чистом виде, некая невинность, средоточие всех мечтаний и чаяний Чанбина. Пусть его и сломили события недавнего прошлого, он, Чанбин уверен, остался таким же мягким и чувственным, каким был до этого. И Со эгоистично хочет, чтобы все его внимание было обращено только к нему самому. Чтобы только он видел, насколько младший прекрасен внешне и, что самое главное, внутренне, чтобы смотрел на него так же, как смотрит сейчас — улыбаясь краем губ, с маленькими морщинками вокруг глаз, и так пронзительно-тепло, что хочется собственное сердце вытащить из груди, потому что стучит слишком громко и быстро.       — Что насчет тебя, хен? — тихо спрашивает он, медленно перемещаясь с подоконника на кровать. Окно он оставляет открытым настежь, от чего морозный воздух щекочет оголенные участки кожи и заставляет мурашки бежать.       Чанбин тоже садится к Феликсу. Он думает о том, как рассказать обо всем том, что произошло за последние несколько лет. Ли имеет право знать, потому что открылся ему так, как, наверное, не открывался еще никому. Он собирается с мыслями несколько минут, а Ликс не торопит, лишь в ожидании смотрит из-под полуопущенных ресниц.       Чанбин начинает неторопливо, но с каждым произнесенным словом чувствует, что теперь он на грани помешательства. Юнсон слишком долго отравляла его жизнь, и извлекать яд из крови спустя долгие годы становится все проблематичнее и больнее. На лице Феликса отпечатываются все его переживания и сочувствие, и Чанбин благодарен ему за это. Он все же сдерживает рвущиеся наружу стенания, хотя и уверен, что младший придет ему на помощь так же, как и Чанбин до этого.       — В конце концов, она сама заставила родителей разорвать нашу помолвку. Я был не в состоянии что-то решать, но и не скажу, что противился этому. Юнсон стала для меня одновременно самым ярким воспоминанием и самой большой ошибкой в жизни.       — Ты не думал, что она могла изменять тебе и раньше? — осторожно спрашивает Феликс после всего услышанного.       — Думал. Скорее всего, это было так, потому что последние несколько месяцев, пока мы готовились к выпускным экзаменам, она очень редко интересовалась моей жизнью, а, когда мы виделись, то не набрасывалась с обнимашками, как обычно. Эх, Чанни-хен, как всегда, оказался прав… Стоило послушать его еще тогда.       — Но ведь ты не знал, что все так получится, — возражает Ликс. Он еще немного сидит, обдумывая все услышанное. Чанбин не напирает в поисках ответа, потому что в груди неприятные эмоции ворочаются клубком и не дают сосредоточиться на реальности. — Я бы не смог простить измену.       — Наверное, поэтому я боюсь привязываться к людям, — выдыхает Чанбин, чувствуя, как сжимается горло в тисках неозвученных эмоций. — Прости, что у нас с тобой так сначала сложилось…       Феликс мотает головой, улыбается и вообще не выглядит слишком удрученным. Лишь блестящие глаза выдают то, как сильно его впечатлило прошлое Со. Чанбин не часто смотрел на него в процессе повествования, но готов поклясться, что все эмоции Феликса можно было прочесть на его лице. Джисон рассказывал, как они вместе плакали в первые дни после знакомства, и он знает о том, что у Ли очень развита эмпатия.       И то, что Феликс совсем неравнодушен к этому, вообще лишает его разума.       — Спасибо, что выслушал, — благодарит Чанбин так искренне, насколько вообще способен.       — Теперь ты говоришь это, — тихо смеется младший.       Как же сильно Феликс нравится Чанбину.       Определенно, последние пару часов их сблизили. По крайней мере, Со уверен в том, что он может рассчитывать хотя бы на дружбу с Ли, наплевав на собственные чувства. Возможность находиться рядом чуть чаще, чем раньше, не встречая настороженного взгляда или легкого испуга в глазах, как в первые недели после их знакомства. Украдкой нарисованные портреты и два поцелуя уже значат для него гораздо больше, чем он сам себе может представить.       А ведь Феликс уже дважды дал себя поцеловать. Чанбин не хочет надевать розовые очки и предаваться инфантильности, но как же хочется думать о том, что он тоже может нравиться Ли. К горлу подступает ком, когда он смотрит в открытое лицо младшего. Ли больше не стесняется его рассматривать, зато смущается этого уже сам Со.       Чтобы отвлечь себя чем-то, он просит разрешения полистать остальные скетчбуки, на что Феликс почти сразу же соглашается.       — Только некоторые нельзя смотреть, — предупреждает он заранее. Чанбин понимает, потому что личное пространство еще никто не отменял, а он не хочет своей бестактностью навредить их вот-вот наладившимся отношениям. — Я буду переворачивать, если что.       Феликс делает все ровно так же, как и сказал. Проблема только в том, что он сидит слишком близко, склонив макушку на плечо Чанбина. У Со от его близости звездочки перед глазами кружатся, и он не может сосредоточить свое внимание на рисунках очень долго, поэтому делает вид, что подолгу рассматривает их. Дыхание Феликса чуть учащенное.       Музыка льется из колонок тихо-тихо, совсем не напрягая слух. Песни сменяются одна другой, и в следующей включившейся песне Со с приятным удивлением улавливает знакомые мотивы.       — Это Coldplay?       — Ты знаешь их? — вопросом на вопрос отвечает Феликс, и его и так большие глаза округляются.       — Знаю, — хмыкает Чанбин. — Чанни-хен тоже их любит. Это, кажется, Fix you?       Со может поклясться, что в глазах Феликса вспыхивает два костерка. Они светятся так, что перехватывает дыхание только от этого. Приоткрытый рот растягивается в широкой улыбке, обнажая крупные зубы. Веснушки горят огнем.       Чанбин отдал бы все, чтобы смотреть на это вечность.       — Да, она. Моя любимая песня.       Повисает тишина. Они сидят на кровати, как два истукана: один — со скетчбуком в руках и мелкой растерянностью в глазах, другой — с улыбкой от уха до уха. Кажется, вокруг них не существует ничего; лишь эта песня, разделенная на двоих, да сжигающий все на своем пути пожар.       — Сможешь ли ты меня починить¹?       — Там другие слова, — фыркает Чанбин, наконец огромным усилием воли отводя взгляд от затягивающих омутов и чувствуя, как горит буквально все — щеки, уши, шея, а внутри так тепло и хорошо, что аж подташнивает от приторности.       — Я знаю.