Will you try to fix me?

Michael Buble — How Can You Mend A Broken Heart

      Феликс думает, что он чересчур сильно окрылен. Тем, что они наконец-то поговорили «по душам» с Чанбином; тем, что старший не оттолкнул, а наоборот, утешил и помог в самый нужный момент; тем, что Со вообще проявил хоть капельку участия. Он ощущает, как за спиной буквально крылья вырастают, когда он вспоминает, как хен целовал его, как смотрел его рисунки, внимательно слушал о его прошлом. Ликс соврал бы, если бы сказал, что раньше не влюблялся; но только с Чанбином это чувствуется настолько сильно, что какой-то там подонок Генри — просто ребенок в сравнении с его влюбленностью в хена.       Птица счастья трепетно бьется в ребрах, как будто в золотой клетке. Протяни руку, открой дверцу — и она выпорхнет навстречу теплому ветру ласковых рук, согревающих и обнимающих до хруста костей, поглаживающих по спине и так сильно старающихся удержать, успокоить, что мутнеет в голове.       Он не хочет загадывать наперед и строить воздушные замки вокруг своих чувств. Мало ли, по какой причине Чанбин вообще согласился поцеловать его. Но как же, черт возьми, хочется надеяться на взаимность! Феликс одновременно ослеплен этим и огорчен.       Страх того, что старший отвергнет его чувства, слишком велик, а они ведь только-только наладили отношения.       Хочется раскрыть перед ним душу нараспашку, стирая все грани дозволенного, сияя всеми красками Биврёста и отдаваться упоению его взгляда, улыбки, мимолетного касания… Чтобы он всегда согревал его в своих крепких объятиях, чтобы заставлял забывать обо всех проблемах, чтобы его успокаивающий шепот заставлял покрываться кожу мурашками, а сердце — замирать каждый раз, когда он проводит кончиками пальцев по его веснушкам.       Феликс не собственник, но почему-то Чанбина хочется удержать возле себя как можно дольше.       В ту ночь они долго разговаривают, засидевшись до самого утра. Ликс жадно глотает каждую фразу Чанбина, старается запомнить как можно больше подробностей его жизни, заглядывает в темные глаза, которые манят к себе, будто водоворотом. Цветные блики радуги в его зрачках так сильно отпечатываются в памяти, что Феликс начинает улавливать их переливы в каждой снежинке, пролетающей мимо.       Со неожиданно разговорчивый, когда дело касается близких людей. Феликс сам убедился в словах друзей, которые твердили ему о том, что старший на самом деле никакой не монстр, что со «своими» он открытый и дружелюбный. И разговор с Хенджином, который просил задуматься о том, почему Чанбин боится ему довериться, потому что три года назад произошло кое-что очень болезненное (теперь Феликс знает, что именно, причем во всех подробностях), заставляет еще больше погружаться в размышления о том, что надежда умирает последней.       Ведь так?       Ведь всегда, когда влюбляешься, есть огромные горы сомнений, которые давят на плечи так, что не хочется ничего. Феликсу же, наоборот, хочется слишком много и сразу.       Например, чтобы Чанбин вновь его поцеловал. Он ни за что не станет этого делать первым, потому что банально не привык — Генри всегда доминировал над ним и пользовался его чувствами, растаптывая их, разбрасывая по полотну неопытности и слепой веры. А поцелуи Со действительно заставили забыть абсолютно обо всем, сосредотачивая внимание лишь на ощущениях от касаний его маленьких, но пухлых и горячих губ.       К четырем часам утра, когда оба начали зевать, Феликс маленькими полунамеками предлагал остаться Чанбину у себя, но потерпел крах — Со твердо сказал, что не хочет мешать, поэтому ушел спать к себе в комнату, на прощание потрепав Ли по макушке и пожелав спокойной ночи.       — Скорее спокойного утра, — улыбается младший удаляющейся по коридору фигуре Чанбина.       Сердце колет крошечной иголочкой грусти, но Ликс спешит избавиться от этого чувства. Если бы Со остался у него ночевать, они бы непременно закосплеили кучу клишированных сцен в фильмах и книгах, когда утром просыпаешься в обнимку с любимым человеком, любуешься им и ждешь, пока он тоже откроет глаза. Да, это было бы волнительно-приятно, до дрожи в коленках, но Феликс понимает, что они не настолько сблизились, чтобы спать на полутораместной кровати и прижиматься друг к другу, словно парочка.       Захлопнув дверь, Ликс еще долго пялится в выкрашенное белой краской дерево. Он не хочет оборачиваться к зеркалу, потому что не готов встретиться со своим отражением в холодном стекле; он знает, что выглядит сейчас, мягко говоря, не важно, так что, если он увидит себя, будет очень стыдно перед Чанбином.       За что? Со ведь сам сказал ему, что он красивый, даже когда он рыдал ему в плечо, и он наверняка сейчас такой опухший и заплывший, что самому будет страшно. Не говоря уже о том, что влюбленные люди всегда хотят выглядеть в глазах объекта симпатии как можно лучше. Ликс думает, что оплошал сегодня по всем статьям.       Пораскинув немного мозгами, он все же косит глазами в сторону зеркала. Как он и предполагал, его лицо — пример того, что бывает, когда плачешь несколько раз за день. Феликс не нытик, не плакса. Просто он слишком долго сдерживал в себе все эти кошмары наяву.       На нем все еще надета чанбинова худи.       Случайно ли старший оставил ее?       Или действительно забыл?       В любом случае, Феликс видит в отражении растягивающиеся в улыбке собственные губы. (Тоже опухшие, но уже от поцелуев и долгих разговоров). Худи мягкая, бархатистая и теплая, как будто сам Чанбин обнимает его. Хочется пищать, и Ли делает это, только про себя. Не хватало еще соседей будить своими визгами, а стены у них в общаге тонкие.       Ликс ложится в кровать, не снимая толстовку. Окно все еще открыто, но дверца стоит на верхнем положении. В комнате свежо, ведь морозный ветер несколько часов гулял по помещению, облизывая все поверхности и заставляя обоих парней ежиться от закрадывающихся под одежду холодных щупалец сквозняка.       Ли не спит до самого рассвета и решает, что с таким лицом и огромными синяками под глазами из-за недосыпа на пары он сегодня не пойдет и, наконец, засыпает.

***

      К полудню он все-таки разлепляет глаза. За окном приветливое солнце тянет к нему свои теплые лучи, которые просачиваются сквозь нагретое стекло и мажут по щекам. Впервые за несколько дней хорошая погода. Феликс всегда страдает от метеозависимости, поэтому, как только за окном светлый погожий день, у него и настроение повышается.       На смартфоне несколько пропущенных: два от Джисона, один от Минхо и еще один от Чана. В ка-токе чаты и личные переписки тоже разрываются от уведомлений, что заставляет только-только проснувшегося Ликса нахмуриться и пролистать до самого последнего. han: ты спишь что ли? han: ану быстро трубку поднял! han: бляяяяяяяяять да где же ты, чудо han: вопрос жизни и смерти! han: закопаю! han: пожалуйста скажи что ты живой тебя не убил чанбин хен и все в порядке han: тебя все-таки убил хен?.. han: феликс я буду по тебе скучать тт       Ликс улыбается на сообщения Джисона. Последние три, конечно, заставляют его немного напрячься, потому что никто, в принципе, не знал, что так выйдет, даже сам Ликс. И мгновенно все воспоминания о прошедшей ночи всколыхивают его сердце трепетной дрожью, обволакивают нежными прикосновениями фантомной радости душу, так, что ему думается, что он прямо сейчас взлетит в воздух. Невероятное чувство.       Что же будет, если он столкнется с Чанбином лицом к лицу? Ведь рано или поздно это случится: в коридоре общежития, на паре, в универе, да даже на улице, — все равно это будет неизбежно. Вот только он боится раствориться в его глазах-океанах и приветливой улыбке. Потому что, Феликс уверен, после всего произошедшего Со станет намного мягче по отношению к нему. Стал бы он столько времени находиться рядом и слушать, слушать, слушать, как Ли изливает ему душу, как никому другому?       Он листает сообщения дальше, натыкаясь на почти аналогичные призывы к совести от Минхо и Чана и, глянув на время и убедившись, что сейчас перемена, набирает Джисона. Кто-кто, а Хан точно волнуется о нем больше, чем его парень и Бан вместе взятые.       — Ты, мать твою, где? — сразу идет в атаку Джисон, заставляя Феликса сдавленно хихикнуть в вовремя подставленную ладонь. — Тебя тут пол универа ищет, пропащая душа!       — И тебе доброе утро, — улыбается Ли.       — Добрый день, нахуй! — взрывается Хан, и Феликс уже не сдерживается и хохочет в голос. — Ты че ржешь, проклятый? Смерти захотел? Так это мы быстро! Минхо-хен, подсоби-ка…       Голос Джисона в трубке прерывается, за ним следует какой-то скрежет и чьи-то крики о помощи, а затем наступает тишина. Несколько секунд Ликс вслушивается в динамик, разом ощущая, какой вакуум его окружает без истошно вопящего праведным гневом Хана. Затем слышится какое-то шуршание, и далее уже звучит голос Чана.       — Горе ты луковое, — сетует он на Ликса, но не без усмешки. Кажется, у старшего вообще нет привычки злиться; по крайней мере, Ли еще ни разу не видел, чтобы он хмурился или раздраженно фыркал на кого-то. — Куда пропал? Мы тебя тут не можем найти, как и вся твоя кафедра. И Йеджи тебя еще искала.       — Кафедра? — обеспокоенно спрашивает Феликс, глотая растерянность.       — Да, Момо-нуна с самого утра ищет тебя по всем парам. Не знаю, почему, даже не спрашивай. А вот у нашей принцессы Хван к тебе какое-то очень важное дельце.       — Ла-а-адно, — задумчиво тянет Феликс, прикидывая, сколько у него осталось времени на сборы и когда заканчивается последняя пара. — Не знаю, когда приду, но приду точно.       — Ждем, — хмыкает Чан, а потом добавляет: — Особенно Чанбин.       И так быстро сбрасывает звонок, что Феликс застывает на месте со все еще приложенным смартфоном к уху.       Чанбин что?       Чанбин ждет его?       Притихшее на некоторое время сердце вновь пускается в бешеный пляс, мгновенно разгоняя по телу кипящую возбуждением кровь. Ликс чувствует, как начинает гореть лицо, и спешит в ванную, чтобы смыть наваждение прохладной водой.       — Нет-нет-нет, перестань об этом думать, ты, кусок дерьма, — бурчит он себе под нос, всматриваясь в краснеющее лицо и чуть влажные после воды пряди волос.       По щекам к подбородку стекают маленькие струйки холодной влаги, гулко ударяясь о кафель раковины. Веки все еще чуть опухшие, но выглядит он не в пример лучше, чем ранним утром. Губы алые, будто кто-то измазал их вишней или гранатом и посыпал сверху солью, чтобы казались слаще на вкус. На плечах все еще худи Чанбина.       Ликс так бы и остался стоять столбом и пялиться на свое отражение, когда из комнаты доносится звук входящего звонка. Он спохватывается, спотыкается о собственные же ноги, но, к счастью, до кровати добегает невредимым. На экране высвечивается номер той самой Момо-нуны.       — Феликс, ты нужен мне через полчаса во втором зале, — немного нервно говорит она после приветствия, а Ликс закусывает губу.       — Конечно, нуна. Буду как можно скорее.       Момо-нуна — хореограф университетской танцевальной команды, человек принципов и без любимчиков среди студентов. Она немногим старше всех их, ведь только-только закончила магистратуру. Несмотря на напускную строгость и обманчивое первое впечатление самой настоящей суки, все ребята из танцевальной команды ее любят. Она действительно именно тот человек, за которым пойдет народ, если так можно выразиться.       Феликс тоже обожает Момо-нуну, пусть они и знакомы всего каких-то полтора месяца. К концу года у университета запланировано какое-то мероприятие в честь Рождества и Нового года, и Ли думает, что именно с этим связаны активные поиски его скромной персоны.       Он наспех собирается, забыв переодеться, и так и идет в универ в худи Чанбина. Он осознает это уже только на подходе к кампусу, и руки начинают предательски трястись, когда он думает о том, что Чанбин наверняка увидит его сегодня, раз Чан сказал, что они ждут его.       Он ждет его.       По телу пробегается стайка мурашек, когда резкий порыв ветра дует из-за угла. Хотя Феликс до конца не уверен, из-за ветра у него мурашки или из-за кое-чего другого. Им предстоит еще обсудить все, что произошло между ними помимо разговоров… Феликс смущается только от одной мысли о том, что они целовались, и он ни за что не станет поднимать эту тему первым. Вдруг для хена это совершенно ничего не значит, а он слишком накручивает себя? Слишком наивно и отчаянно держится за это, чтобы удержать Чанбина рядом с собой?..       В корпусе тихо — самый разгар пары. Ликс достает смартфон, чтобы глянуть на часы, и с облегчением выдыхает, понимая, что до встречи с Момо-нуной осталось еще несколько минут. Он сворачивает вглубь коридоров и неспешным шагом идет к комнатам для танцевальных практик.       Кафедра хореографии встречает его знакомыми запахами пряного пота и хлорки. Он знает все эти кабинеты и залы наизусть, с легкой улыбкой на губах отворяя дверцу нужной аудитории. Внутри пусто, и Ликс хмурится, затворяя за собой дверь. Возможно, нуна еще не пришла, либо проводит пару. Он садится в углу на мягкий оранжевый диванчик (по рассказам Минхо, его сюда притащили нынешние магистранты) и принимается копаться в телефоне. У него все равно не было достаточно времени, чтобы прочесть все пришедшие уведомления, чем он и собирается заняться в ближайшее время.       В принципе, кроме сообщений от друзей и какого-то мемного переполоха в их общем чате ничего интересного больше нет, и к тому моменту, как открывается дверь в аудиторию, Феликс уже прячет телефон в карман пальто.       В помещение заходит Момо-нуна, за ней — улыбающиеся Хенджин и Минхо. Ликс не в курсе, чего ожидать, но вот эти заговорщицкие ухмылки друзей начинают его напрягать.       — Привет, наша звезда, — без издевки говорит нуна, грациозно подлетая к нему и плюхаясь рядом на диван. — Не буду тебя долго томить ожиданием. В общем, мы тут с ребятами из крю посоветовались… Мы хотим, чтобы у вас с Минхо и Хенджином была своя подгруппа.       На несколько секунд воцаряется оглушительная тишина. Феликс переводит ошеломленный взгляд на стоящих чуть позади Ли и Хвана, которые переглядываются и так дергают бровями, что Ликс честно боится, что они просто отпадут.       Подгруппа? У них втроем?       — Так, подождите, — мотает он головой, смахивая задумчивость. — Зачем это вообще кому-то сдалось?       — Как ты знаешь, у нас после всех экзаменов запланирован концерт в честь окончания полугодия. Кроме того, что требуется выступление от всей команды, высшие мира сего, — она хихикает, имея в виду старостат и деканов, — потребовали от нас еще один или два номера, так как в этом году возникли некоторые проблемы с некоторыми выступающими. Ну, как? Согласен?       Феликс немного шокирован этой информацией, потому что это означает еще уйму бессонных ночей в оттачивании хореографии, а ему еще нужно выучить собственную программу, плюс участие в государственных экзаменах магистрантов…       С другой стороны, танцевать Ли действительно любит. Каждый раз, когда он выходит на сцену, у него будто второе дыхание открывается и жить хочется еще сильнее, поддаваясь плавным или резким ритмам мелодий, забываясь в танце и пуская по жилам так остро необходимую потребность быть живым, настоящим.       Поэтому он раздумывает не так долго, как самому казалось сначала. Тем более, притираться к новым людям не нужно — Минхо и Хенджин и так априори не могут быть плохой компанией, так что Ликс уверен, что их тренировки будут проходить не только результативно, но еще и весело.       — Хорошо, — согласно кивает он. — Нужно что-то определенное, или мы можем решить сами?       — А вот об этом спрашивай у Минхо, — заговорщически подмигивает Момо и встает с насиженного места. — Он у вас какой-то загадочный, даже мне ничего не говорит.       Она скрывается за дверью в коридор, оставляя их одних в пустом танцевальном зале.       — Ну, что, приступим? — начинает Минхо.

***

      — Ну, наконец-то, наша пропажа нашлась!       Чан, как всегда, энергично сжимает Феликса в своих огромных волчьих объятиях, непроизвольно выбивая из легких весь воздух.       — Отпусти, хен, задушишь, — смеется Ли, похлопывая старшего по спине несколько раз.       Бан тут же выпускает его из рук, осматривая с ног до головы. Ликс ежится от его пронзительно-изучающего взгляда, отводит глаза и натыкается на яркую улыбку Джисона. Чан постоянно забывает о том, что Феликс просит его не усердствовать с приветственными обнимашками, но парень не обижается.       — Сходим, поедим? — предлагает он. — Ты, небось, и маковой росинки в рот не брал, а сразу же сюда примчался?       — Угадал.       Чанбина нигде не видно, и Феликс неосознанно высматривает его в толпе. Ли думается, что хен сегодня тоже не выспался, но на парах присутствует. Он чувствует себя немного виноватым, ведь вряд ли он успел поспать хотя бы часа четыре. Это Феликс такой ленивый и безответственный, раз позволяет себе в конце семестра не являться на учебу, тем самым зарабатывая пропуски, которые могут повлиять на успеваемость.       Потом Феликс напоминает себе, что Чанбин состоит в студсовете и, вообще-то, ответственный и занятой человек, и сразу становится не по себе от того, что он отвлек его от собственных проблем ради такого пустяка.       «Ага, пустяка, — думает он. — Если бы для него это был пустяк, он бы не помогал мне успокоиться, и вообще…»       Снова мысли крутятся вокруг одного и того же, хотя Феликс понимает, что прельщаться лишь каким-то призрачным намеком на взаимность и питать себя ложными надеждами — себе дороже. Разбитое сердце собирать по мелким осколкам трудно и очень больно.       Чан хлопает его по плечу, отвлекая от невеселых размышлений, и кивает головой на столик. В столовой, как всегда, полно народу; они садятся. Феликс понимает, что поесть надо, но он совершенно не голоден. Прошли почти сутки с того момента, как он последний раз что-то ел, но сейчас сил хватает только на крепкий американо без сахара.       Сладко-нежное чувство в груди превращается в тяжелый ком из неуверенности и тоски, пробираясь в легкие и заполняя собой каждую клетку тела. За окном, как назло, тяжелые серые тучи затянули все небо бетонной плитой, давящей на голову.       Черт, влюбляться всегда больно.       Внутренний душевный подъем, струящееся по капиллярам счастье вдруг уступает место холодной горечи и безнадежности. Что, если Чанбину его чувства даром не сдались? Что, если он просто посмеется над ним, когда узнает обо всем? Что, если все это — просто шутка судьбы, злобная насмешка, сарказм?       В горле — ком, в носу и глазах щипает от подступающих слез, да и…       — Уф, простите, я задержался, — громкий голос Чанбина из-за спины просто сбивает с ног.       И сразу та самая птица в золотой клетке просыпается, просится на волю, бьется хрупкими крылышками о туго стянутые путы, переплетенные сверху плотным узлом. Но Феликс захлопывает дверцу на защелку, чтобы сохранить ее невредимой — мало ли, какие опасности ее ожидают за пределами ее искусственного «домика».       Он оборачивается к Чанбину, с легкой улыбкой (он надеется, что она не похожа на волчий оскал) кивает ему и возвращается к стаканчику кофе. Он весь напрягается, как натянутая тетива лука, ожидающая, пока лучник выпустит стрелу из своих умелых пальцев и поразит цель. Со еще, как назло, садится рядом, как будто они — закадычные друзья и у Ликса не должно возникать вопросов по поводу его поведения.       В воздухе неловкость осязается; кажется, только руку протяни — и словишь ее за хвост. Феликс не поднимает головы от натужного разглядывания горького напитка, но уверен, что на лицах друзей можно прочесть многое — удивление, шок, заинтересованность. Но они, на мгновение отвлекшись на непривычную картину, возвращаются к своей еде.       — Привет, — первым здоровается Чанбин, нервно потирая ладони друг о друга. «Ага, не один я здесь чувствую себя не в своей тарелке», думает Ликс.       — Привет.       — Как, э-э… спалось?       Феликс, наконец, берет себя в руки и, мысленно успокаивая себя и свое сумасшедшее сердце аутотренингами, из-под челки смотрит на Со.       И, о боже, лучше бы он этого не делал.       Под глазами — легкие синяки, свидетельство почти бессонной ночи, разделенной на двоих. Зрачки немного болезненно поблескивают в свете ламп помещения, и это неудивительно — он наверняка помчался на пары, в отличии от Ликса. Брови приподняты в ожидании ответа, и Ли хочется сквозь землю провалиться, потому что он чувствует, как алеют кончики его ушей.       — Х-хорошо, — запинаясь, выдает он в ответ, быстро облизывая припухшие губы. И, то ли ему кажется, то ли это действительно происходит, — но на короткую миллисекунду Чанбин смотрит на его рот. Становится еще больше не по себе, а позвоночник сводит приятной судорогой. — А ты?       — Йеджи позвонила, как только я глаза закрыл, — хихикает Со, а Ликс закусывает щеку изнутри. Все-таки хен не успел поспать, и это отчасти вина именно Ли… — У тебя на лице написано, что ты себя винишь в этом. Прекращай, давай, я же добровольно остался.       С той стороны стола, где сидят Джисон и Чан, слышится сдавленный хрип, после которого — тихие маты и похлопывания по спине. Ликс не хочет смотреть на друзей, потому что знает, что последует за этим. Чанбин тоже не предпринимает попыток взглянуть на них, поэтому просто смотрит в лицо младшего.       Если до этого неловкость можно было схватить за хвост, то сейчас она приобрела очертания, форму, и теперь на нее можно надеть ошейник и утащить с собой на прогулку.       — Оке-е-ей, — тянет Джисон, привлекая к себе внимание. Ликсу до ужаса не хочется, но он, все же, осторожно косит глаза в его сторону. — Кто-нибудь объяснит, что происходит?       Феликс отрицательно мотает головой, закусывая губу и делая бровки «домиком». Джисон прекрасно знает, что такого рода вопросы ему проще обсудить с глазу на глаз, а здесь их сотни, если не тысячи. Столовка — определенно не лучшая идея.       — Спелись, — прищуривается Чан, растягивая губы в коварной ухмылке. Ликс недоумевает, почему Бан говорит во множественном числе, пока краем глаза не видит так же отчаянно отнекивающегося Чанбина.       Интересно.       Если и старший не хочет делиться с друзьями событиями прошедшей ночи, то им определенно точно нужно обсудить все это лично, а потом уже распространяться обо всем друзьям…       С другой стороны, если Чанбин тоже считает их разговор предельно личным, это значит…       Стоп, Феликс. Перестань мечтать.       Он поводит плечами, смахивая наваждение.       — Ладно, хрен с вами, — машет Джисон рукой, видимо отчаявшись выудить из кого-то из них хоть крупицу информации. — Лучше скажи, зачем тебя искали Момо-нуна и Йеджи? А, Феликс? Есть какие-то новости? А то этот партизан, — он намекает на своего драгоценного парня, — ничего мне не говорит. Только улыбается загадочно, как Мона Лиза у да Винчи.       Боковым зрением Ли видит, как заинтересованно дергаются брови Чанбина, и он еще больше чувствует себя сконфуженным. Всей их ситуацией, вниманием к ней друзей, неопределенностью с предстоящим перформансом… Какая может быть сессия, когда у тебя такие эмоциональные скачки, что хочется просто лечь в свою мягкую постельку, смотреть в потолок и обдумывать свою жизнь сутками напролет, слушая мягкую спокойную музыку из колонок?       — Да-да, Феликс, нам всем о-очень интересно, — с той же ухмылочкой продолжает мысль Джисона Чан.       — Да что ж вы пристали, как банные листы. Все трое, — Феликс прищуривается в сторону Чанбина.       — А я что? А я ничего, — хихикает Со, и Феликс готов поклясться, что его смех — самое лучшее и прекрасное, что он слышал в своей жизни. Чанбин не так часто улыбается и вообще показывает эмоции, поэтому эти крупицы Ли готов собирать в баночку из-под любимого вишневого мороженого, которое он обожает всем сердцем.       Что уж тут говорить о том, что он бы всего Чанбина забрал к себе. Но нет, хен — не вещь, и он не имеет права им распоряжаться.       — Ладно, — сдается он. Парни сразу же чуть приближаются. — Нам с Минхо-хеном и Хенджином сказали сделать трио и поставить какой-нибудь танец на последнем концерте, — внезапная догадка молнией пронзает его мысли, и он спешит тут же озвучить ее. — Хотя что-то мне подсказывает, что здесь не обошлось без…       — Привет! — на его надплечья с хлопком опускаются чьи-то ладони, заставив подскочить на месте. Хуже всего даже не то, что это было довольно неожиданно, а то, кому эти ладони принадлежали. — Салют, мальчики, — девушка кивает остальным, а потом возвращается к Ликсу. — Момо-онни уже говорила с вами?       Йеджи так же быстро убирает руки, как и появляется. Она плюхается на пустое место рядом с Феликсом, с противоположной от Чанбина стороны. На лицах друзей ошеломление; они явно много пропустили. Легкое чувство вины проходится вдоль желудка, но Ликс обещает себе позже все им рассказать.       Девушка изящно опирается на стол локтем, много раз хлопает ресничками и кокетливо улыбается. Феликс думает, что это они уже проходили, поэтому кусает щеку изнутри, чтобы не рассмеяться. Йеджи наверняка помнит все и играет на публику. А публика-то, Ли должен признаться, самая что ни на есть подходящая: мало того, что они в столовой, где глаз и ушей полным полно, так еще и трое парней из его компании за столиком. Просто прелесть.       — Да, она уже все рассказала, — решает подыграть девушке Ли. — Колись, это твои проделки?       — Ц, раскусил, — фыркает Йеджи. — Тут дело в том, что ректору нужны еще чуть более весомые причины для того, чтобы ты поехал с нами. Одно выступление, каким бы восхитительным оно ни было, все равно мало тянет на привилегии, а так ты еще раз покажешь свои навыки нашим преподавателям, и у ректора не будет возникать вопросов по поводу тебя.       — Резонно, — соглашается Феликс. Кто бы что ни говорил, а Йеджи действительно заслуживает свой пост главы студсовета как никто другой.       — Так что руки в ноги и вперед ставить хореографию, — щелкает Хван его по носу и, быстро вскочив со своего места, гордой походкой уходит из помещения.       Феликс смотрит ей вслед и не может не поражаться тому, какая Йеджи все-таки удивительная девушка.       — Вау, — растерянно выдыхает Джисон, обозначив тем самым мнение всех за столиком. Феликс натужно поворачивается к друзьям, буквально ощущая, как хрустит шея.       — Спелись дубль два, — поддерживает Хана Чан, и после этого они оба заливаются звонким смехом. Джисон вообще смеется так, что половина студентов в столовой оборачиваются к ним. Но ребятам, будем честны, наплевать.       Только Чанбин слишком притих как-то, будто Феликс вернулся на полтора месяца назад, когда они только познакомились. От этого воспоминания вдоль позвоночника мурашки. Ли касается одним пальцем его локтя, обращая на себя внимание. Пока Джисон и Чан ухахатываются в истерике, он спрашивает его:       — Что-то случилось?       Со поднимает на него взгляд, который не выражает ровным счетом ничего, и Феликс настораживается. Что же такого произошло?       — Нет, все в порядке, — мотает он головой. Феликсу его ответ категорически не нравится, но он не хочет приставать с расспросами. Захочет — сам расскажет.       Ведь, в конце концов, ночью-то про свою бывшую рассказал, значит, Феликс заслуживает доверия.       — Ты же поедешь с нами на Чеджу? — с каким-то отчаянием спрашивает Со, когда они все вместе выходят из столовой и неспешно идут по коридорам университета. Джисон и Чан умчались куда-то вперед, тогда как они вдвоем с Чанбином плетутся сзади.       — На Чеджу? Были же еще горы, кажется, — уточняет Феликс, не поворачивая головы. Он боится, что все его эмоции и желания отражаются на лице, а он пока не готов открыться Чанбину полностью со своей, наверняка ненужной, любовью.       — Да, Йеджи с утра сказала.       — Понятно.       И снова это неопределенное молчание, разрывающее грудную клетку изнутри. Из-за тишины коридоров образовавшийся вакуум прессом давит на виски, заставляя полную мыслей голову кружиться. И, блять, как же хочется взять сейчас хена за руку и посмотреть, ощутить, как правильно смотрится его маленькая ладошка в его сильной руке, как крепко его пальцы будут сжимать его, перебирая многочисленные кольца и фенечки, нежно поглаживать кожу и легонько дергать на себя в поисках желанных губ…       Неисправимый болван.       — Йеджи сказала, что, если я выступлю с Хенждином и Минхо-хеном на концерте, то место в поездке мне гарантинованно.       — Угу.       «У него плохо с общением из-за одного случая. Я не думаю, что могу тебе рассказывать это, потому что он сам должен захотеть тебе об этом сказать»       «Он к тебе тянется. Ты — первый человек за три года, кому он разрешил подступить так близко»       «Он боится привязаться, поэтому с каждым разом сильнее тебя отталкивает»       Голос Хенджина будто записан на пластинку, проигрывает в голове все сказанное той холодной ночью на репите.       Чанбин рассказал ему о себе больше, чем Феликс может себе представить. Чанбин был рядом, когда ему было плохо. Чанбин остался с ним до утра, обсуждая какие-то повседневные и незамысловатые темы, чтобы Ли успокоился. Чанбин стал тем самым человеком, который понравился Феликсу еще задолго до того, когда он понял это.       И, может, это только фантазии и несбыточные мечты Феликса, но он точно уверен в одном: Чанбин поцеловал его первым, а, когда Ли попросил, сделал это и во второй раз.       — Будет здорово, если ты поедешь. В это время года на Чеджу очень красиво.       Феликс действительно не хочет строить воздушных замков, но получается иначе.