Will you try to fix me?

БИ-2 — Зажигать (с симфоническим оркестром) Christina Perri — A Thousand Years

      Чанбин чувствует огромное облегчение после их разговора с Феликсом и долго еще не может уснуть. Как будто разбросанные по ледяному полу кусочки пазлов постепенно собираются в одну красивую картинку. Пусть там не хватает многих деталей, но очертания уже видны; Со кажется, что он улавливает в них густые белые облака, пушистые, объемные, пахнущие сладкой ватой с привкусом дыни.       Феликс — как циклон, принесший с собой грозу, ураганы и магнитные бури. И Чанбин не хочет задумываться о том, что те самые бури, которые должны, по идее, ухудшать эмоциональное состояние, наоборот подрывают его с кровати каждый день в остром желании увидеть, улыбнуться, поймать маленькую улыбку в ответ, подержать за руку, поцеловать. Он не хочет ничего менять.       Пусть он поспал всего ничего, разбуженный Йеджи, он все равно умчался в университет, тем не менее, успев переделать все дела до выхода. Спать, конечно, хотелось жутко, но дела студсовета прежде всего. Чанбин слишком ответственный, чтобы позволять себе вольности. Тем более, конец семестра, сессия уже машет из-за угла ручкой, так что пропускать нельзя.       Феликсу можно, ему — нет.       Чанбин опаздывает на пару всего на каких-то полминуты. Друзья, привыкшие к его почти болезненной пунктуальности, в шоке.       — Проспал, — отвечает он на молчаливый вопрос Хенджина, сидящего ближе всех к краю.       — Понятно, — судя по тону, Хван не впечатлен, но вопросы ему мешает задать лектор.       На смартфон спустя минут десять приходит уведомление. Со неохотно смахивает блокировку экрана и видит входящее сообщение от Йеджи в общем чате студсовета. hwang_yeji: после пары все, кто учится на третьем курсе, не расходитесь hwang_yeji: есть информация по поводу поездки       Чанбин незаметно даже для себя облегченно вздыхает. Он очень хочет, чтобы Феликс поехал вместе с ними. Все отписываются Йеджи, что прочли сообщение; Со ставит привычный для себя «плюсик».       Пока профессор диктует темы, по которым будет спрашивать студентов на зачете, Чанбин будто в облаках летает: все возвращается и возвращается к истории Феликса, вспоминает пурпурную гирлянду, что мягко подсвечивает черты лица младшего, его восхитительные веснушки и тихие потрескивания костерков в его глазах. Хенджин даже пару раз пихает его в бок, потому что очевидно, что парень не слушает преподавателя, который уже несколько раз косится в его сторону.       — Земля вызывает Чанбина, — полушутя говорит Хван, кивая на доску. Там уже записано пару десятков особо важных вопросов, на которые Чанбину плевать с высокой колокольни.       — Отвали, — хмурится Со, тем не менее, смаргивая мечтательность и начиная записывать предложения. — Я все это знаю как свои пять пальцев.       — Ну да, конечно, — фыркает в ответ Хенджин. — Все равно повторять перед экзаменом будешь, как всегда.       — Дай побыть лохом, ну.       Блондин тихо хихикает в кулак, но больше ничего не говорит.       После пары третьекурсники, состоящие в студсовете, собираются в коридоре перед аудиторией.       — Во-первых, — Йеджи заправляет прядь волос за ухо; она всегда делает так, когда нервничает. — Ректор дал нам разрешение на поездку. Так как нам выделили определенный бюджет для этого, я, немного подумав, пришла к выводу, что лучше всего будет поехать на Чеджу. На горнолыжных курортах в это время года цены ого-го, а Чеджу — преимущественно морской курорт, все ездят отдыхать туда в основном летом.       — Эх, а я так надеялся сломать себе парочку костей на спуске с горы, — расстроено бормочет Чан, на что многие присутствующие смеются.       — Шути, шути, Бан, — хмыкает Йеджи. — Списки всех желающих подайте мне до завтрашнего вечера, будем что-то думать по количеству и качеству отелей.       — Я помогу тебе с размещением в отеле, — поддерживает подругу Рюджин.       Следующей парой у ребят «окно», поэтому Чанбин решает немного вздремнуть в библиотеке. Друзья не разделяют его интересов, хотя по их лицам видно, что они более чем заинтересованы в странном (если не сказать больше) поведении парня.       Чанбин почти мгновенно забывается крепким сном, заранее попросив Хенджина разбудить его за пять минут до пары. Ему снится синее небо с плавно проплывающими мимо облаками, которые похожи на огромные пушистые одеяла, в которые хочется укутаться.

***

      Третья пара пролетает незаметно, потому что все это время Чанбин не может отвлечься от мыслей о Феликсе. Перед глазами проносятся его заплаканные глаза, в которых слабо светятся угольки. Он безумно рад тому, что парень, несмотря на все недомолвки и даже мелкие конфликты, которые были у них в прошлом, все же открылся ему. Со никогда бы не подумал, что после всех тех опрометчивых поступков и пассивной агрессии в сторону Ли младший будет способен на такое. Чанбин знает, как сложно доверять людям. На собственной шкуре.       Если подумать, то он на месте Феликса вообще обходил бы себя десятой дорогой и разорвал все контакты. Почему же Ли этого не делает? Что в Чанбине такого, что он не пугается, не бежит прочь сломя голову, а наоборот, притягивает за шиворот своими миллионный раз сказанными «спасибо» и открытым настежь окном, откуда в комнату, кружась, залетают белые снежинки, опускаются на их волосы и путают их дыхание?       Чанбину ведь не кажется, что его чувства, хоть капельку, но взаимны?       С чего бы вообще Феликсу просить его целовать, если он не хочет этого?       Чанбин давно не испытывал бабочек в животе, но сейчас это чувство ощущается так остро, как никогда. Внутри будто медовая лавина разливается, мягким теплом просачиваясь всюду, куда дотянется. У него даже ноги становятся желейными, когда Чан с Джисоном по очереди говорят с Феликсом по телефону Хана. Сам того не замечая, Чанбин прислушивается к их разговору, улавливая самую суть: Феликс не на парах, потому что остался отдохнуть после эмоциональной встряски и смог поспать хоть несколько часов.       — Ждем, — напоследок говорит Феликсу Чан, коварно улыбаясь Со. У него под ребрами ворочается нехорошее предчувствие от этого взгляда. — Особенно Чанбин.       Язык немеет сразу же. Со так ошарашен и сконфужен, что не может даже шага ступить, чтобы дать Бану заслуженный подзатыльник. Нет, по факту-то Чан прав, потому что «особенно Чанбин» означает именно то, что он имел в виду, но знать Феликсу об этом совсем необязательно!       — Да я тебя сейчас! — наконец взрывается Чанбин, пускаясь за улепетывающим по коридорам университета другом.       Ноги его не слушаются, от чего он несколько раз чуть не целует носом косяки и не вписывается в повороты, налетает на каких-то студентов, но бегуна все же догоняет.       Бан ржет так, будто не бегал от него по всему корпусу пять минут — ни одышки, ни тяжело вздымающейся груди. Чанбин только потом вспоминает о том, что Чан, вообще-то, состоит в команде универа по легкой атлетике. И как у него получилось его догнать?       — Я тебе поддался, — подмигивает блондин, будто читает его мысли.       — Ты мне больше не друг, — цедит Чанбин сквозь зубы. Чан прекрасно знает, что Со не умеет долго обижаться на безобидные шалости. Хотя куда уж тут безобиднее!       — Да ладно тебе, — хмыкает парень, усаживаясь на ближайшую скамейку. Чанбин падает вслед за ним, с трудом пытаясь привести дыхание в норму. — Да уж, хорошо, что мы снова в зал начали ходить. Хиленький ты какой-то…       — Я сейчас тебе точно врежу.       — … и мелкий к тому же.       — Бан, имей совесть!       — Все, я заткнулся.       Они замолкают на добрые десять минут. Чанбин думает лишь о том, что еще больше опозориться перед Феликсом он точно не сможет. Обычно разговорчивый Чан тоже почему-то молчит; раньше он всегда заводил разговор первым. Такая уж у него натура — быть лидером.       — Насчет Феликса, — наконец, подает голос Бан, заставляя плечи Чанбина напрячься в ожидании неизбежного.       Когда-нибудь этот разговор должен был наступить, и, видимо, сейчас — самый подходящий момент. Вокруг никого — пару минут назад прозвенел звонок на пару, поэтому шумные коридоры вмиг опустели, предоставив им двоим тишину и призрачный намек на конфиденциальность.       — Ты расскажешь мне когда-нибудь, что между вами происходит? — Бан чуть наклоняется вперед, опираясь локтями о колени и заглядывая Чанбину в лицо. Со неловко, но он не отводит взгляд. — Нет, правда, вы оба бегаете от этого разговора, будто боитесь, что я вас кастрирую на месте.       — Ты такой, что можешь, — пытается отшутиться Со, прекрасно осознавая, что это защитная реакция.       — Дефлексируешь, — констатирует Бан, улыбаясь краешком губ. — Чанбин, я тебе друг?       — Почему ты спрашиваешь? — вопросом на вопрос отвечает Со.       — Чанбин, — чуть серьезнее зовет его по имени Чан. — Просто ответь.       — Да, друг.       — Тогда почему ты решил, что я не приму тебя? Почему ты думаешь, что после всего того, через что мы все вместе прошли, я отвернусь от тебя, не выслушаю или осужу?       Чанбин закусывает щеку изнутри. Чан прав. Прав во всем: Со не стоит сомневаться в нем. Чан всегда был их поддержкой и опорой, помогал в трудные времена, не требуя ничего взамен. Он был рядом всегда, даже когда руки опускались и не хотелось ничего. Старший всегда как будто наперед знал обо всем, тихо наблюдая и не нарушая личных границ, пока к нему кто-нибудь не приходил поговорить.       — Прости, — Чанбин потирает ладонями лицо. Он, должно быть, отвратительный друг, раз сумел усомниться в том, что Чан поймет его. Бан, напротив, кладет ему руку на плечо, крепко сжимая, выказывая поддержку. — Прости.       — А ну брось извиняться. Друзья ведь для этого и нужны, правда?       Блондин говорит это таким напускным повелительным тоном, что Чанбин не выдерживает и прыскает со смеху. Чан вторит ему, и эхо их смеха отбивается от стен пустых коридоров, сталкиваясь и меняясь в вариациях.       — Ты спросил, почему, — после короткого приступа их обоюдного долбоебизма продолжает Чанбин. — Потому что я сам себе не мог признаться в этом.       — Хорошо, хоть смог, — хмыкает Чан, схватывая укоризненный взгляд Со. — Какие вы все таинственные, ей-богу… То Минхо с Джисоном по углам от меня шкерятся, теперь вы с Феликсом… Если вы думаете, что я ничего не замечаю, то глубоко ошибаетесь.       — У тебя в роду были экстрасенсы? — почти серьезно интересуется Чанбин, получая легкий тычок под ребра.       — Дурак.       Еще несколько минут проходит в тишине. Им обоим некуда спешить, так как на пару они уже не пойдут, и Чанбин снова проваливается в воспоминания. В груди что-то так настойчиво скребется, что хочется раскрыть ребра и вынуть оттуда это чувство.       — Так… поделишься, или мне из тебя информацию по слогам выуживать? — ерзает Чан, не скрывая своего интереса.       — Мертвого из могилы достанешь, блин, — фыркает Чанбин, но быстро сдается. — В общем, влюбился я.       — Чего и стоило ожидать, — беззлобно подтрунивает Чан, улыбаясь.       — Я как будто забыл все то, что случилось с Юнсон. Понимаешь? Я думаю о нем постоянно, будто от этого зависит моя жизнь. Мне иногда страшно, что все эти мысли так со мной и останутся, что я никогда не наберусь смелости ему в этом признаться. Феликс, он… Он такой хрупкий и сильный одновременно, что я этому поражаюсь. Знаешь, у него тоже есть такие темные тайны, что мне самому страшно стало, когда он мне сегодня об этом говорил.       — Подожди, сегодня? — прерывает Чан его монолог, чуть нахмурившись. — Его же нет в универе.       — Я потом тебе расскажу, — обещает Чанбин.       В ушах стоит белый шум. Со смотрит прямо перед собой; его поддых бьет сильный порыв ветра, пахнущий морским бризом и сладким ароматом пурпура. Его будто сбивает с ног двенадцатибальный шторм, а он и рад подчиниться ему. Потому что видеть тихий шепот огня в глазах Феликса, когда он смотрит на него, хочется больше всего в жизни.       — Я так хочу его обнять, — шепчет Чанбин, не обращаясь ни к кому конкретному. Чан опускает голову, и белесые кудри падают ему на лицо. — Черт, как сложно… Я никому об этом не говорил. Прости, я несу чушь.       Тем не менее, эта «чушь» — все, что получается у него сказать. Слишком много всего не укладывается в слова и предложения, а правильно сформулировать мысли, когда у тебя сердце не на месте — что-то из разряда фантастики.       — Все в порядке, не переживай, — успокаивает его Чан, закидывая руку на плечо. — Все через это проходят, ты не первый и не последний. И я хочу, чтобы ты знал: ты — мой близкий друг, я видел, как ты страдал все это время, поэтому не смей думать, что ты не заслуживаешь быть счастливым.       Искренность Чана струится из каждого слова, попадая по всем чувствительным местам. У Чанбина горло сжимается и в носу щиплет, он не может даже краем глаза взглянуть на Бана, который наверняка улыбается сейчас своей самой широкой улыбкой, а на щеках такие милые ямочки.       — Спасибо, хен, — еле выдавливает из себя Чанбин, зная, что, если скажет сейчас еще хоть слово — просто разревется, как девчонка.       — Феликс скоро придет.       — Угу.

***

      У Чанбина будто камень с души свалился. Разговор с Чаном, оказывается, был так необходим ему, как кислород в вакууме космоса. Когда не можешь сказать кому-то о своих переживаниях и сомнениях, а копишь все в себе, становится еще больнее открываться. Хорошо, что это произошло раньше, чем чаша его чувств переполнилась.       По пути в столовую у него звонит телефон. Чан с Джисоном обеспокоенно оборачиваются к нему, и Чанбин говорит, чтобы шли без него. Он ищет уединенное место, где он не будет напрягать свои слуховые способности, чтобы сквозь крики студентов услышать хоть какое-то слово.       На дисплее высвечивается имя матери.       — Никогда сам первый не позвонит, — цыкает Со, все же смахивая кнопку принятия вызова. — Алло.       — Привет, сынок, — слышится по ту сторону нервный и очевидно неловкий голос мамы.       Они не общаются несколько месяцев. Даже зная, как больно было их сыну после всего случившегося с Юнсон, они предприняли еще одну попытку сосватать ему такую же богатую и избалованную наследницу конкурирующей фирмы. Здесь Чанбин уже не выдержал и послал всех и вся, поставив родителям ультиматум: либо они отпускают его учиться там, где он хочет, и жить в общежитии (и контроль ниже, и спокойнее), либо он отказывается перенимать отцовский бизнес по пришествии нужного времени. Он особо не надеялся ни на что, но после череды скандалов и до крови закушенных губ родители все-таки сжалились над сыном.       Сейчас Чанбину не хочется разговаривать с матерью. С тех пор много воды утекло, и делиться чем-то личным с людьми, которые плевать хотели на тебя с высокой колокольни, лишь бы сбагрить подальше из дома (а еще чтобы деньги лопатой греблись!), ему просто противно.       — Привет, мам. Чего хотела?       Он не церемонится, спрашивает сразу в лоб. Озадаченная тишина по ту сторону эфира щекочет нервы, заставляя злорадство подниматься откуда-то из глубин океана его эмоций.       — Зачем ты так сразу… Мы с отцом хотим тебе только хорошего…       — Хорошего? — он наигранно удивляется. Сколько раз он уже слышал эту фразу? — Вы поэтому вставляете мне палки в колеса?       — Мы заботимся о тебе, — возражает мама.       — Если это — забота, то я — прима-балерина Большого театра.       — Чанбин! — одергивает его женщина. — Послушай же ты меня…       — Не хочу я вас слушать.       Чанбин уже хочет сбросить звонок, но следующая реплика матери заставляет его замереть на месте.       — Отец жалеет о том, что произошло с тобой в прошлом по нашей вине.       Внутри ворочается какое-то неопределенное чувство, название которому Чанбин дать не может. Он молчит, потому что не может придумать, что бы такого сказать. Странные ощущения.       — Сынок… не молчи, пожалуйста, — мать в трубке едва слышно всхлипывает. — Мы не хотим, чтобы ты нас ненавидел. Знаешь, как говорят? Начать с чистого листа. Мы хотим наладить все, ну, знаешь, как в обычных семьях…       У Со — ком в горле из несказанных чувств, подростковых обид и пассивной агрессии в сторону родителей. Спустя столько времени образумились? Или снова решили сделать очередную подставу? Чанбин не доверяет даже своим родителям.       — Мам, это шутка такая? — с нервным смешком в голосе спрашивает он. — Если вы решили меня разыграть, то у меня плохие новости.       — Чанбин, почему ты так говоришь? Мы же правда хотим все исправить…       — Не думаешь, что поздно? Чем вы думали, когда летом снова хотели женить меня на очередном мешке денег? Точно не обо мне. Хоть раз поинтересовались бы моим мнением, хотя бы для галочки.       — Обещаю, теперь мы будем лучше о тебе заботиться. Обещаю. Обещаю, слышишь? Ты наш единственный сын, и я знаю, что наверстать упущенное будет очень сложно, но… Мы сделаем все, чтобы заслужить твое прощение.       Мама так редко откровенно и искренне говорила с ним (как и отец, в принципе), что слышать такие слова от нее Чанбину необычно, а еще… Волнительно. Как будто его заледеневшее давно сердце оттаивает еще сильнее: первым толчком к этому был Феликс, вторым — надежда наладить отношения с родителями.       Надежда? Да, надежда. Он не хочет разочаровываться еще сильнее, поэтому одергивает себя, чтобы не бросаться в омут с головой. Но крошечный росточек уже пускает корни глубоко в сердце.       — Хорошо, — наконец, отвечает он на выдохе. — Если все, о чем ты говоришь — правда, то я не против.       — Как гора с плеч, — слышит он облегченный вздох мамы. Она что-то говорит еще ласковым тоном, но Чанбин отвлекается — в другом конце коридора, где находится столовая, мелькает светлая макушка Феликса, заставляя все внутренности поджаться. Он просит повторить маму еще раз. Неловко, но что уж тут поделать. Эта неловкость будет еще долго присутствовать в их отношениях, пока все не устаканится. — Ты на Рождество обычно оставался в общежитии или уезжал к кому-то из ребят, и мы с отцом подумали… Может, ты захочешь провести праздник хоть один раз дома? Нарядим елку, как в старые добрые времена, дождемся полночи, а утром откроем подарки…       Если налаживать отношения с родителями — то только так. Чанбину нравится эта идея, о чем он и сообщает маме.       — И еще, мам, — добавляет он, отталкиваясь от подоконника и направляясь в сторону столовой. — Можно привезти с собой кое-кого?       — Оу, — удивляется женщина. — У тебя кто-то появился?       — Что? Нет! — мотает головой Чанбин, будто мама может это увидеть. — Просто друг. Понимаешь, он приехал учиться по переводу, и на каникулы, скорее всего, не будет уезжать, а в общежитии ему будет одиноко.       Мысли и идеи рождаются в голове со скоростью света, молнии или чего-то там еще, когда Чанбин думает о парне. Зная его обстоятельства, он с вероятностью с тысячей процентов в Австралию не вернется. Да и нужно же им как-то ближе стать, что ли…       — Думаю, отец не будет против. Если хочешь, можем на Рождество вообще всех твоих друзей позвать.       — Не лучшая идея, они же стадо оболтусов, — хихикает Чанбин, застывая в проеме двери и смотря издалека на Чана, Джисона и Ликса, которые над чем-то громко смеются, так, что половина присутствующих оборачивается.       — Но они все хорошие ребята, — возражает женщина. — А с твоим новым другом я уже хочу познакомиться. Ты же больше ни с кем не общался в последнее… время.       — Эм, да… Ладно, мам, я пойду. Еще созвонимся.       — Целую.       К удивлению Чанбина, их диалог к концу совсем перестает быть неловким. Неужели материнская забота и капелька Феликса — действительно то, что ему нужно было все эти три года? Неужели все было так просто?       Он убирает смартфон в карман, понимая, что глупо улыбается. Феликс сидит к нему спиной, но свою худи на парне он замечает сразу. Сердце в желудок проваливается. Он специально ее надел? Или просто забыл переодеться?       И почему глупое сердце так хочет, чтобы Феликс почаще носил его вещи?..       Он несильно хлопает себя по щекам, чтобы прийти в чувство.       Надо брать уверенностью.       — Уф, простите, я задержался, — достаточно громко говорит он, отчего плечи Феликса даже немного вздрагивают.       Со садится рядом с младшим, попутно ловя ошарашенные взгляды Чана и Джисона. Ликс зажат, будто присутствие Чанбина сильно давит на него. Это немного сбивает с толку, но Со надеется на то, что ему просто неуютно после их ночных откровений. Ладно, здесь он с ним согласен.       Потому что, блять, сердце как будто захотело пожить своей жизнью за пределами его тела, а ладони потеют так, что Чанбин спешит спрятать их между колен. Он спрашивает первое, что приходит в голову, залипая на то, как Феликс облизывает губы перед тем, как ответить. Господи, эта его привычка сведет его когда-нибудь в могилу.       Пока они общаются, Чанбин не может отделаться от хитрющих взглядов друзей, а Джисон так и вообще, кажется, вознамерился протереть в его щеке (или в виске, тут уж как посмотреть) дыру. Он взрывается праведным гневом, заранее зная, что ни от Чанбина, ни от Феликса ожидать внятного ответа не стоит. Они оба еще не привыкли, не обдумали, не приняли.       Уверенность уверенностью, но Феликс все еще не один из ребят, которые за годы дружбы привыкли к любому Чанбину. Он — самое желанное создание на всей планете, во всей вселенной, и он никогда не простит себе, если обидит его или заденет какими-то неосторожными словами.       Он не говорит ему ничего про худи. Как будто эта маленькая деталь из его пазла с клубящимися облаками закатилась куда-то, но в огромной куче других таких же ее пропажи не замечаешь. Он поищет ее как-нибудь потом, когда картинка будет почти готова.       Вторжение Йеджи в их маленькое пространство он считает не таким уж большим событием, но щеку изнутри все же закусывает. Девушка будто специально дразнит его, флиртуя с Феликсом в открытую, перед всеми, будто говорит: хватай, пока свободно. Чанбин бы и рад, но пока не время. По крайней мере, ему так кажется.       Потому что все бессонные ночи, причиной которых является именно Ли, так и не вселили в него хоть долю уверенности, не добавили храбрости, вообще ничего. Кажется, даже наоборот: Чанбин вряд ли предпримет попытки завоевать его сердце. По крайней мере, пока что. Вариться в собственном соку, пиздострадать, ныть кому-нибудь о своей влюбленности — не для него, но Феликс, кажется, — одно огромное исключение из правил.

***

      После пары Ликс неожиданно предлагает Чанбину пройтись — подышать свежим воздухом, выпить кофе, — короче, провести время вместе. Вдвоем. То есть, никаких Минхо с Джисоном, Чана, Хенджина, никого. Даже без мелких. Сказать, что Со немного прибалдел от жизни — не сказать ничего. Феликс всегда казался ему немного робким и застенчивым, и после ночных посиделок он понимает, почему так, но все же. Все же. Это что-то из ряда вон выходящее.       — Хен, — подает он голос, когда они наматывают уже который круг вокруг квартала, грея замерзшие руки об стаканчики с обжигающим кофе. Чанбин по-прежнему любит сладкий раф, с большим количеством сиропа (он не уверен, но, кажется, вновь заказывает дынный), а вот Феликс пьет горький американо.       — Я слишком сонный после… сегодняшнего, — пытается он объяснить, а затем на его щеках появляется виноватый румянец. — Прости, ты, должно быть, совсем не спал, в отличии от меня…       — Не извиняйся, — улыбается ему Чанбин, считая его поведение забавным. — Никто же не знал, что так получится, а еще…       Он замолкает на несколько мгновений, обдумывая, как лучше сказать пришедшую внезапно в голову мысль. Ликс заинтересованно смотрит ему в глаза, выпуская из приоткрытого рта облачка пара.       — Слушай, — немного сбивчиво продолжает Со, придавая лицу максимально серьезное выражение. — Если тебя будет что-то беспокоить, ну или, там… как вчера, в общем… Можешь говорить мне. Я, кажется, понял, что делать в таких ситуациях. «Блять, блять, блять, ну не так же хотел сказать! Ну вот, он теперь краснеет… Ты же не имел в виду ваш поцелуй…»       — Я имею в виду… — он пытается исправиться, но получается заметно хуже, чем было до. Неловкость заполняет его полностью, подпитывая неуверенность изнутри, как зарядным устройством. — Если тебе нужно выговориться или просто посидеть в тишине в чьей-то компании, то можешь звать меня. Если я не буду занят, то приду.       Ли старательно отводит взгляд, когда Чанбин осмеливается посмотреть на него. Он понимает; сам же такую чушь сказанул, что стыдно. А еще страшно. И ожидание чего-то — неизвестности, фантомного намека на взаимность, бесперспективного будущего карьеры музыканта, — мелко подрагивает под ребрами.       — Х-хорошо, — запинается Феликс, но все же улыбается ему в ответ.       — Хорошо, — вторит ему Чанбин.       Они пешком идут к общежитию, оба, вероятно, не желая прерывать их уютную тишину скрежетом вагонов метро и шумом прохожих. На улице красиво, снежно, холодно, а еще хочется Рождества. Оно не за горами — только сессию сдай, и можно включать гирлянды и пить пряный ароматный глинтвейн, наслаждаясь теплым вкусом цитруса, корицы и красного полусладкого.       — Хен?       — М?       — У тебя есть какие-то хобби или увлечения? Про мое рисование ты уже знаешь, а я про тебя, кроме того, что ты учишься на продюсерском, вообще ничего…       — Ничего интересного, — пожимает он плечами. — Читать люблю, песни пишу… Все как у смертных людей. Если читать и пересматривать Гарри Поттера считается увлечением, то и это тоже.       — Да, кто-то говорил об этом в тот день, когда мы познакомились, — хмыкает Феликс.       Чанбину до жути приятно, что младший заметил. Он и сам помнит, что Ли — тоже поттероман.       — Интересный день тогда был, — продолжает мысль Ли. — Я только-только со всеми познакомился, и меня тут же потащили смотреть Философский камень.       — Да уж, забавно получилось, — соглашается Чанбин, старательно пытаясь забыть то, каким, должно быть, козлом он выглядел в глазах Феликса. — Ты же тоже любишь… это все?       — Обожаю, — тихонько смеется младший, обнажая крупные белые зубы. Его улыбка, Со готов поклясться, может исцелять души.       Непринужденная беседа, как будто не было между ними пропасти недопонимания и недоверия. Витающее в морозном воздухе ощущение нужности, принятия, захватывающее все нутро, обрывающее белые ниточки сомнений и мыслей о том, что правильно, а что неправильно, заполняет грудь волнением и трепетной дрожью. У Чанбина сердце дрожит.       Даже в лифте они не умолкают ни на секунду: кажется, что, если сейчас кто-то из них не будет говорить, то наступит апокалипсис. Поэтому короткие споры о том, кто из гриффиндорцев кого раздражает и почему семейство Малфоев прекрасно, не прекращаются аж до самой двери в комнату младшего.       Они внезапно умолкают, глупо таращась друг на друга. У Ликса во взгляде даже не костры, а пылающие равнины. Он так заискивающе смотрит на Чанбина, что ему кажется, если чуть прищуриться, можно прочесть все его мысли. Но свою единственную мысль, не дающую покоя еще со вчерашнего вечера, он осознает так явно, что впору смеяться от кружащего голову счастья.       Со слишком быстро стал зависим от Феликса и не сильно-то этому сопротивляется.       Никто из них не спешит прощаться почему-то. Это ощущается немного иначе, чем Чанбин думал: они просто смотрят друг на друга, будто пытаются прочесть в глазах желанную мысль, убедиться в том, что все это — не ошибка, что их общение правда наладилось, и не придется снова разрушать невидимые ледяные стены, которые стояли между ними несколько недель. Ускользающее сквозь пальцы время будто затягивает их обоих во временную петлю, где нет места гравитации, а есть лишь бесконечность, помноженная на искристость океана и огня.       В пуховике стоять жарко; Чанбин на автомате дергает молнию вниз, не прекращая считать веснушки на щеках Феликса, постоянно сбиваясь со счета и то и дело возвращаясь к подрагивающим ресницам. Младшему тоже, очевидно, жарко, и он размыкает пересохшие губы, чтобы провести по ним языком, и Чанбин чуть своим собственным не давится.       Нет. Так нельзя.       — Ну, я пойду, — прерывисто выдыхает он, отводя горящий взгляд от блестящих в свете тусклых коридорных ламп губ Феликса. — И… спасибо за сегодня. Было круто.       «Было круто»? Было круто, блять? Это все, что ты можешь ему сказать? Позорище.       — Да, и тебе… спасибо. Увидимся.       Чанбин не хочет снова испытывать себя на прочность, поэтому кивает и разворачивается в сторону своей комнаты.       — Хен! — окликает его Феликс, когда он уже проворачивает ключ в замочной скважине. Макушка младшего выглядывает из-за двери его комнаты, отчего Чанбину хочется сравнить его с воробушком. Мило. — Какой номер у твоей комнаты?       — Восемьдесят пять дробь три¹, — растягивает он губы в улыбке в ответ на такую же Ликса, а после заходит в свои любимые покои.       На столе лежит раскрытый блокнот с недописанной песней. К счастью, теперь Со знает, как ее закончить, ведь рифмы крутились в его голове с тех пор, как они с Феликсом купили кофе.

***

      Еще пара дней проходит в таком же «режиме»: после пар они с Феликсом проводят время вдвоем, то просто гуляя по предпраздничным улочкам Сеула, то скрываясь от непогоды в ближайшем кафе, в котором оказываются самые вкусные чизкейки, которые только пробовал в своей жизни Чанбин.       — Надо будет рассказать Джисону об этом месте, — подытоживает он, слизывая последнюю капельку крема с чайной ложки и не замечая, как на него таращится младший.       — Зная его, он уже давно все заведения в этом городе обошел, — смеется Феликс, пряча глаза за челкой и утыкаясь носом в чашку.       Чанбин не знает, почему, но ему кажется, что младший что-то не договаривает. Он прикидывает в голове разные варианты, пока не приходит к одной очевидной вещи.       — Феликс, — зовет он его, опираясь локтями на стол и немного приближаясь к нему. Тот вскидывает брови в удивлении, взглядом говоря продолжать. — Я еще не говорил тебе, но… В тот же день, когда мы с тобой оба до утра не спали, мне позвонила мать. Мы, кажется, помирились, а еще они с отцом зовут меня на каникулы домой.       — Это же хорошо… наверное?       — Да, я думаю. Она сказала, что они хотят все исправить.       — Здорово! — широко улыбается младший, и нежное чувство в груди вспыхивает с новой силой.       Феликс радуется искренне, так, что Со задумывается о том, хватит ли у него духу на то, чтобы любить его еще сильнее.       — И, в общем… Я подозреваю, что на Рождество тебе некуда будет податься, а ребята из общаги разъедутся по домам… Э-э-э… — он будто за мгновение теряет всю смелость, которой набрался за это время, и только и может, что мямлить и тянуть это проклятое «э-э». — Не хочешь погостить у меня?       И, все же, эффект неожиданности срабатывает как надо. Лицо Феликса вытягивается в удивлении, в глазах читается непонимание, а кончики ушей пунцовеют так, что сливаются с цветом стен кафе. Чанбин невероятно горд собой, пусть и не смог нормально сформулировать вертящееся на языке вот уже несколько дней предложение.       — По… Погостить? — переспрашивает Феликс, хлопая своими большими глазами. — У тебя?       — Ага. Ну, типа, — вновь слова разлетаются, как стайка потревоженных громким хлопком птиц. — Тебе же будет скучно одному, а так — хоть какая-то компания, — и добавляет едва слышно: — Надеюсь, приятная…       — А твои родители не будут против? — все еще неверяще переспрашивает младший, не зная, куда от нервозности девать глаза и руки.       — Я уже спросил у мамы, и нет, они не против.       — Оу.       Феликс, очевидно, в дичайшем замешательстве, но Чанбин и не давит — дает подумать, меланхолично помешивая очередной заказанный раф. Все эти несколько дней он томился от мыслей о том, что, если младший согласится пожить у него, то… А что — «то»? Он сам не знает, что будет, но хочет надеяться, что это поможет им еще больше сблизиться, и он не будет страдать от своей влюбленности где-то далеко, пока младший будет скучать один в четырех стенах, не видясь ни с кем из них и в одиночку переживая по новой все, что случилось с ним совсем недавно.       — Я… Я… Думаю, это хорошая идея.       Чанбин чуть было не вздыхает с облегчением, но вовремя сдерживается. Внутри все разрывается от радости, ведь Рождество — его любимый праздник, который он проведет в компании человека, который ему до чертиков нравится.       — Отлично.       Чанбин готов прыгать прямо здесь от переполняющих грудную клетку эмоций.       Феликс готов сознание потерять лишь от того, что успел надумать за эти пару коротких минут.       Пазл потихоньку начинает складываться.