Will you try to fix me?

Michael Buble — Always On My Mind Justin Timberlake — Mirror

      Феликс присутствует в мыслях Чанбина чуть ли не ежесекундно. Вместо того, чтобы думать о стремительно приближающейся сессии, он думает о нем. Плевать он хотел на обязанности студсовета, подготовку к экзаменам и на другие вещи. Впервые за долгое время он отменяет собрание дискуссионного клуба. Впервые в своей жизни он даже не открывает тетрадь с конспектами по истории музыки, вместо нее исписывая свой блокнот с текстами песен вдоль и поперек какой-то романтической чушью, которая приходит ему в голову каждый раз, когда он, закрывая глаза, видит словно отпечатанные на веках сотни огненных веснушек.       Это одновременно самое прекрасное, что случалось в его жизни, и самое ужасное, ведь он не отдает себе отчет в том, что делает.       — Хен, ты не заболел? — спрашивает его Хенджин обеспокоенно, когда до экзамена по философии остается каких-то две пары. Он, конечно, уверен в Чанбине на сто процентов, потому что он еще ни разу не запятнал свою репутацию одного из лучших студентов университета каким-то проваленным экзаменом. — Я беспокоюсь о тебе, знаешь ли. И, кажется, наш писклявый профессор Кан тоже.       Чанбин поднимает взгляд от измазанных в грифеле пальцев на сдвинутые брови преподавателя, который едва не кипит яростью при виде того, как Со совсем не уделяет внимание его предмету. На самом деле, Чанбину плевать настолько, насколько только можно представить. Он еще ни разу не пересдавал ни один предмет, но не думает, что это очень страшно. Конечно, родители расстроятся, но блять? Блять? Как будто Чанбину действительно есть до этого дело.       Он не может выдержать и пары минут, чтобы не посмотреть искоса на Феликса, который сидит через Хенджина, Чонина и Минхо с Джисоном (которые отвратительно прижимаются друг к другу, заставляя его завидовать). Ему кажется, что желание его внимания завладело всем его существом. Как будто он был рожден лишь для того, чтобы любить младшего.       Невыносимо.       Хорошо, когда у них не совпадают пары. Они видятся в одной аудитории несколько раз в неделю, и еще пару раз, когда ходят выпить кофе вместо того, чтобы зубрить никому не нужные предметы.

***

      — Хен, — однажды окликает его Феликс.       Они сидят в знакомой кофейне, и Дахен вновь на смене и вновь мешает ему кучу сиропов в раф, одним из которых, конечно же, становится дынный. Чанбин и рад перестать удивляться этому, но, видимо, у судьбы на это другие планы.       — Что? — спрашивает он, собирая губами молочную пенку. Он делает все, чтобы показаться совершенно невозмутимым рядом с парнем, потому что он уже ну не может вывозить это.       А впереди еще несколько дней, проведенных вместе под крышей родительского дома.       Одна только мысль об этом заставляет волосы на затылке вставать дыбом, а кожу в жилах — холодеть. Он не в курсе, каким образом будет справляться с чувствами, когда Феликс будет находиться практически в шаговой доступности. Плохая, плохая идея.       Или, все же, хорошая?       Вдруг? Вдруг?       Крылья бабочек с силой ударяются о стенки сердца, смешиваясь с пульсирующей кровью в висках, заставляя дышать чаще, а кровь — быстрее бежать по густым венам. Он до последнего пытается не смотреть в глаза Феликса, потому что они — настоящие омуты, утянут за собой, и поминай как знали. Нет, Чанбин еще хочет пожить. По крайней мере, до того момента, пока его чувства не примут.       Или отвергнут, тут уж как сложится.       Он слишком много думает об этом, чтобы смириться с тем, что его влюбленность может быть односторонней. Знаете, как бывает: вам нравится человек, вы видите знаки, которые указывают на взаимность, а потом бац! — и никакая это не взаимность, а банальная вежливость. И разбитое (в который раз) сердце.       — Мы сегодня с Хенджином и Минхо-хеном будем репетировать новый танец, эм-м… — Ли выглядит немного неуверенным. — Не хочешь прийти посмотреть?       Чанбин немного удивлен. Никогда ранее он не видел, как танцует младший, кроме тех двух раз на репетиции и на самом концерте. Да и Минхо с Хенджином ни разу не звали ни его, ни кого-либо из их компании на свои репетиции, что не может не настораживать.       — Джисон тоже пойдет, так что будет тебе компания, если что, — быстро добавляет Феликс, заставляя глаза Чанбина прищуриться.       — А его Минхо-хен позвал, я так понимаю?       — Ну, он пару раз до этого приходил на наши тренировки с крю, так что… Я подумал, может быть, ты…       — Хорошо.       Ликс озадаченно хлопает своими большими глазами, явно не ожидавший положительного ответа на свое предложение. Чанбин про себя самодовольно улыбается, но не показывает этого младшему.       — Ты придешь, хен?       — Приду. Ты же меня позвал? — Со улыбается, тут же встречая ответную улыбку Феликса, немного застенчивую, но такую искреннюю, что по спине мурашки бегут. — Покажете нам, непросвещенным, что такое настоящее искусство хореографии.       — Хен!       Феликс заливисто смеется, показывая свои невозможные красивые зубы, румянец на щеках и кончиках ушей, которые хочется зацеловать до смерти. Разумеется, Чанбин сдерживает себя из последних сил, но сдерживает. Кончики пальцев покалывает в желании запустить ладонь в отросшие темные корни волос Феликса, который весь прямо светится, а пшеничные пряди сверкают золотом на солнце.       Он безмерно рад тому, что сейчас они проводят время вместе. Нет прежней неловкости, отстраненности, недоверия. Он ощущает, как его тянет к Ли, как магнитом, и Минхо однажды говорит ему о том, что Ликса тянет к нему в ответ. Что-то теплое трепещет в груди, и Чанбин не может сдержать маленькую улыбку.

***

      — Как ты можешь пить холодный американо зимой? — спрашивает Чанбин, когда они с Джисоном направляются на тренировку друзей. Они неспешно идут по коридорам почти опустевшего университета, вдыхая ароматный кофе.       — Легко, — пожимает плечами Хан в ответ, наклоняясь к одному из двух стаканчиков, которые он несет так, чтобы напиток не разлился. У него смешное выражение лица, потому что он постоянно хмурится и закусывает нижнюю губу, чтобы держать равновесие и следить за тем, чтобы темная жидкость не расплескалась вокруг.       Чанбин смотрит на его неуклюжие махинации, потом на подставку с тремя стаканчиками в своей руке, и не может понять, что с Джисоном не так. Вместо того, чтобы взять подставку и для их с Минхо напитков, он предпочел балансировать и пытаться унести кофе своим способом.       — Что? — спрашивает Хан у него, нахмурившись и чуть окончательно не пролив драгоценный американо на себя.       — Ничего. Думаю о том, какой ты дурачок, — хихикает Чанбин, уворачиваясь от угрожающе поднятой ноги Хана, который шипит на него аки кобра.       — На себя глянь, жертва веснушек, — закатывает глаза Джисон, едва успев отклониться в сторону от пинка под зад.       Подшучивая друг над другом и толкаясь (пока Джисон таки не проливает оба напитка на пол, и им приходится вернуться в кофейню за новым), они доходят до нужной аудитории, издалека слыша плавный, но энергичный ритм незнакомой песни. Хан хмыкает, улавливая настроение композиции, и без стука тянет дверь на себя.       В помещении светло, как днем — все лампы под потолком сияют, как новогодняя елка, освещая каждый уголок зала. Хенджин, Минхо и Феликс пробуют какую-то сложную связку под музыку, стоя к ним спиной и отслеживают движения в зеркале во всю стену. Они не сразу замечают посетителей, потому что песня играет в колонках довольно громко и заглушает звук открывающейся двери. Первым на них оглядывается Феликс, заметивший в зеркале двух парней, украдкой пробирающихся к охристому диванчику. Он разворачивается в мгновение ока, машет со своего места им рукой и широко улыбается. Чанбин не может сдержать ответной улыбки, которая тут же появляется на его губах. Он кивает в знак приветствия и садится на диван.       — Привет, Ликси, Хенджин! — орет что есть мочи Джисон, пытаясь перекричать музыку, сложив ладони рупором. Минхо подходит к музыкальному центру, выключая песню, и зал тут же погружается в оглушительную тишину. Все трое танцоров подходят к ним с Джисоном, но Чанбин не может оторвать взгляда от Феликса.       Ли одет в обычные треники и футболку без рукавов, на его лице блестит пот от усердной тренировки. Он обмахивается ладонью, как веером (не сильно помогает, но лучше, чем ничего), и стягивает отросшие пряди волос в хвостик. Его движения изящные, как его душа, а грудь часто вздымается от тяжелого дыхания.       Чанбин давится слюной, несколько раз моргает, чтобы прийти в себя и обратить внимание хоть на кого-то, кто не Феликс.       — Господи, у тебя все на лице написано, не пались ты так сильно, — шепчет ему прямо в ухо Джисон, так, чтобы никто не услышал, и тут же отстраняется, принимая в объятия Минхо, который набрасывается на него, чуть не раздавив.       Со густо краснеет и отводит взгляд от худых рук Ликса, который останавливается буквально в паре шагов от него.       — Хен, — окликает его младший, заставляя Чанбина внутренне застонать от беспомощности. — Ты пришел.       — Привет, Феликс, — мягко улыбается он парню, осмеливаясь поднять глаза.       Сколько еще раз он будет проваливаться в его огненный взгляд, в котором сейчас искры пляшут так, что голова начинает кружиться?       Феликс, определенно, рад тому, что Со здесь. Его губы красиво изгибаются в улыбке, а вокруг глаз собираются лучики-морщинки. Искренность его эмоций заставляет сердце Чанбина забиться еще быстрее, чем оно билось до этого. Он протягивает стаканчик с порядком остывшим американо (Феликс брал его в прошлый раз, когда они гуляли) младшему, на что тот выдает короткое и смущенное «спасибо». Хенджин забирает свой латте, тоже благодаря Чанбина.       Хван стоит чуть в сторонке, с ехидной улыбочкой смотря то на приклеившихся друг к другу Минхо и Джисона, то на Чанбина, который не может с собой совладать. Со хочется дать ему подзатыльник, когда Феликс оборачивается к Хвану, и тот одаривает Ли таким многозначительным взглядом из-под ресниц, что у Чанбина внутри все холодеет.       Танцоры обмениваются еще несколькими репликами с ними, после чего уходят дальше учить связки. Минхо вновь включает песню, давая Чанбину и Джисону услышать ее немного полнее, чем прежде. Мелодия томная, даже сексуальная. Со не может отделаться от мысли, что композиция как будто была написана специально для этих троих: пусть танец до конца не выучен, но грация и плавность уже отточенных движений ребят заставляет задержать дыхание. Сидящий рядом Хан тоже не может отвести взгляда от медленно сменяющих друг друга партий и связок. Хорошо проработанные куски выглядят слишком здорово, чтобы казаться правдой.       Феликс чуть зажат, хотя Минхо с Хенджином помогают ему и уверяют, что стесняться здесь нечего. Чанбин вообще не знает, почему он такой неловкий, ведь на концерте в честь дня студента он был таким уверенным в себе, что, будь они тогда так же близки, как сейчас, Со гордился бы им.       Не стоит уточнять, что у самого Чанбина тогда поджилки тряслись, как у осинового прутика на ветру.       Под руководством Минхо танец учится быстрее. Со наблюдает за их тренировкой; ему интересно, ведь он никогда не присутствовал на подобных «мероприятиях», хотя двое его друзей — танцоры. Феликс, кажется, понемногу раскрепощается и действует более уверенно. Чанбин не хочет себе в этом признаваться, но он рад за младшего.       — Нет, ну ты реально втрескался, — замечает Джисон со своего места. Он говорит не тихо, но недостаточно громко — за музыкой остальные его не услышат. Чанбин в который раз за день хочет убить друга, но сдерживает свои порывы.       — Да-да, втрескался, а теперь, может, замолчишь? — раздраженно пихает его локтем Со, на что Хан заливисто смеется, откидываясь на спинку охристого дивана. — Лучше скажи, как у вас с Минхо? Все… нормально?       Джисон успокаивается, садится в прежнее положение и обращает взгляд к танцующей тройке. Чанбин тоже переводит на них взгляд, и тут же ловит на себе глаза Феликса, смотрящего на него через огромное зеркало. Спина тут же покрывается мурашками, потому что его лицо серьезное, он тяжело дышит. Что значит этот взгляд, Чанбин не знает, но уже заранее его охватывает маленькая тревожность, пробирающаяся из сердца по спирали вверх, к горлу. Тут же подступает ком, и он не в силах его сглотнуть.       Они смотрят друг на друга через зеркало совсем недолго, каких-то пару мгновений, но за это короткое время Чанбина холодный пот прошибает с ног до головы. Прямо сейчас в мозгу бьется одна мысль: забрать свое. Эгоистично, он знает. Но ничего не может с собой поделать.       Феликс первым отводит взгляд, вновь сосредотачиваясь на изучении новых движений, а Чанбин тяжело выдыхает. Он даже не заметил, что задержал дыхание так надолго. А в горле словно кошки скребут, острыми коготочками царапая до кровавых полос.       Со мотает головой, смахивая напряжение. Джисон косится на него, поддерживающе хлопая по плечу.       — Ты че, вообще меня не слушал? — спрашивает Хан, заранее зная ответ на свой вопрос. Чанбин неуверенно кивает, растягивая губы в виноватой улыбке. — Бля, все понятно с тобой. Ладно, проехали, — фыркает он. — У нас все… хорошо. Правда. Я впервые чувствую, что нужен кому-то.       Чанбин видит все эти перемены в друге. Хан действительно стал более спокойным, живым, будто какая-то невидимая сила подарила его сердцу капельку волшебства и закружила в вихре новых впечатлений. Со знает, что невидимая сила — это любовь Минхо, которая, наконец-то, смогла сломать все преграды и установки, запреты, которые дал сам себе Джисон. И это так потрясающе — видеть, как трепетно цветет их маленькое хрупкое счастье, как с каждым днем они оба раскрываются с новых, доселе неизвестных никому, даже им самим, сторон. Чанбин даже немного завидует этому.       — Я рад за тебя. За вас с Минхо, — уточняет Чанбин, искренне улыбаясь другу. — Ты стал гораздо мягче и спокойнее с тех пор, как вы начали встречаться. Любовь окрыляет, да?       — Любовь окрыляет, хен? — щурится на него Джисон, зеркаля вопрос, за что получает тычок под ребра, и сдавленно хихикает. — Я видел твой последний текст. Ты мучил его несколько недель, и наконец-то закончил. Что с тобой, хен? Неужели наш австралийский мальчик настолько запал тебе в сердце?       — Ты знаешь об Австралии? — ошеломленно спрашивает Чанбин, не ответив на вопрос.       — Да, Ликс рассказал мне несколько недель назад. Я не знаю, как он сумел сдержаться и не разревелся прямо передо мной… Все, что произошло с ним… Ужасно.       Чанбин немного потрясен услышанной информацией. Феликс поделился такой личной информацией не только с ним, но и с Джисоном. Почему же Чанбин не разглядел его тогда? Действительно ли ревновал своих друзей к нему?       Зато ему Феликс открылся полностью.       Блестящие от слез веснушки на его щеках всплывают в памяти, будто только там им и место. Взъерошенные волосы, изогнутые в немой мольбе светлые брови, закушенная губа… Он помнит все это так ясно, что вряд ли вообще забудет когда-либо. Его живые эмоции сто̀ят всего на свете. Чанбин готов держаться за возможность быть поближе к Феликсу до самого конца.       — Да… — вздыхает он, опуская голову. — Я предложил ему пожить у меня на каникулах. Ну, знаешь, мы с родителями, вроде как… стараемся наладить отношения, и я подумал, что…       — Воу, воу, не так быстро, ловелас! — нервно смеется Джисон, пихая его так, что Чанбин чуть не валится с диванчика на пол. — Ой, прости. Я просто немножко в шоке…       Со смеется с него, хлопая Хана по коленке. Ему иногда не хватает таких разговоров с друзьями — он постоянно то в учебе, то в мыслях о Феликсе.       — А не быстро ты? — продолжает выпытывать у него Джисон, допивая остатки американо. — Ну, я имею в виду… Не нужно для начала хоть сказать о своей симпатии, а потом трах…       — Джисон, блять! — кричит Чанбин, затыкая рот Хана ладонью. В такие неловкие ситуации он попадал в последний раз несколько лет назад. Друга хочется убить на месте, но мантра «за убийство садят на бутылку» работает во стократ круче.       Со настолько громкий, что танцоры синхронно оборачиваются на странную парочку, один из которой пытается задушить другого и при этом строит им щенячьи глазки, а второй хрипит и смеется одновременно, очевидно довольный своей шуткой.       — За такие шутки в зубах бывают промежутки, — зло шипит Чанбин сквозь зубы.       — Ой, а ты бы оригинальности поучился у Артура Флекка¹, — показывает ему язык Джисон, когда Со отпускает его «умирать» лежа на диване.       — Ха-ха, смешно, — с сарказмом отвечает ему Чанбин.       Хенджин, Минхо и Феликс переглядываются между собой, а затем возвращаются к практике. Со мысленно выдыхает, ему и так неловко после «охуенно смешной шутки» Джисона, который вместо того, чтобы поддержать друга, прикалывается с него.       — Ладно, ладно, прости, — делает бровки домиком Хан, повисая на плече Чанбина. Со отмахивается от него, как от настойчивой мошкары в знойный день, но уголки губ сами ползут вверх. Он все равно не сможет долго на него злиться.       — Что с тобой делать, блин, — вздыхает он.       — Любить, кормить и заботиться.       — Пусть Минхо это делает, тоже мне, — цыкает Чанбин, легко толкая Хана пальцем в лоб.       — Он предложил мне сходить к психотерапевту, — внезапно говорит Джисон, становясь более серьезным, чем до этого.       Со вскидывает брови в удивлении, поворачивая голову к парню. Эта новость немного шокирует, но в хорошем смысле. В конце концов, Джисон столько лет страдал от панических атак и не мог нормально спать, и такое решение Чанбин готов поддержать всеми руками и ногами. Минхо действительно сильно любит Хана, если готов уделять время таким важным вещам.       — Вау, — на выдохе говорит Со.       — Ага, — Джисон не выглядит сильно обеспокоенным этой темой, но нервно сжатые в замок руки говорят об обратном.       — Я рад, что он заботится о тебе. Это очень здорово, — треплет Чанбин Хана по волосам, взъерошивая и без того непослушные пряди. Тот морщится, но не возмущается. — Я правда рад, что ты нашел такого человека, который готов бороться с твоими проблемами вместе с тобой. Искренних и готовых на жертвы ради любимых людей не так много, поверь мне.       Глаза младшего начинают опасно блестеть в свете ламп, и Со притягивает его к себе за плечи. Хан обхватывает его за талию, утыкаясь подбородком ему в шею. Он быстро смаргивает подступившие слезы и сдерживается, не начинает плакать. Чанбин улыбается.       — Спасибо за поддержку, хен. Я ценю это.       — Ты же мой друг.       Чанбин даже целует его в макушку.

***

      Неумолимо приближаются новогодние праздники. Студенты и даже некоторые преподаватели уже предвкушают несколько недель без привычной университетской суматохи, поэтому рвутся сдать и принять экзамены, чтобы побыстрее окунуться в рождественскую канитель. Йеджи с помощью некоторых ребят из студсовета украшает помещения и аудитории всякими новогодними штучками.       Пусть долгожданный отдых уже не за горами, Феликс не может позволить себе расслабиться хоть на секунду. Впереди — множество зачетов, обязательная индивидуальная программа по хореографии, а еще ежедневные тренировки с Минхо и Хенджином к рождественскому концерту. Это отнимает больше сил, чем Ли мог предположить, поэтому его ближайшими друзьями на оставшиеся две недели становятся кофе, многочисленные конспекты, которые он одолжил у ребят, и танцевальная студия.       Он бы и рад проводить с Чанбином как можно больше времени, но этого самого времени просто не хватает. Поэтому то, что старший уделяет ему свое внимание хотя бы тем, что приходит на их репетиции (между прочим, совершенно добровольно), тешит его самолюбие.       Он постоянно отвлекается на то, чтобы мельком взглянуть на Со, которого уже привычно видеть сидящим на оранжевом диване в углу. Старший, конечно, не глазеет постоянно на то, как они занимаются, потому что у него помимо того, чтобы постоянно торчать в танцевальном зале, есть еще свои предметы и обязанности члена студсовета, и Феликс не жалуется.       Ну, как не жалуется. Про себя он, конечно, хочет больше внимания, но и так достаточно. Он же не пуп земли, чтобы вокруг него вились, тем более против воли.       В любом случае, уже само присутствие Чанбина успокаивает, но нервирует одновременно. Он то и дело отвлекается на склонившегося над тетрадками старшего, из-за чего ловит укоризненные и одновременно лукавые взгляды Минхо и Хенджина. Ребята, разумеется, все понимают, но не комментируют.       Танец уже почти готов, и Ликс с каждым новым прогоном все больше и больше проникается песней. Если поначалу ему казалось, что эти чувственные и томные биты не для него — он никогда не мог показать свою раскрепощенность и сексуальность в танце, — то сейчас, с помощью Хенджина и Минхо (а еще Момо-нуны, которая иногда приходит контролировать процесс), он чувствует себя намного увереннее. Связки сменяют друг друга, меняется расстановка, и вот еще немножко — и хореография затянет зрителей в свои когтистые лапы.       Феликс уже на автомате танцует, глядя в зеркало и сверяясь с рисунком танца, кидая короткие взгляды на Чанбина, и думая совершенно точно не о предстоящем концерте. Мысли о Со отвлекают его, и он все чаще и чаще сбивается. Минхо хмурится, ведь они уже на финишной прямой, чтобы показать танец на предварительном отборе номеров для концерта, а Ли слишком много витает в своих воздушных замках, каждый раз извиняясь.       В конце концов, в какой-то момент он так сильно выпадает из реальности, что на очередном прыжке не рассчитывает силу и приземляется на пол одной ногой. Нервные окончания подают сигналы в мозг со скоростью света, и Ликс неприятно морщится. Кажется, он подвернул лодыжку.       И становится сразу так совестно, неловко, стыдно, и еще до кучи разных ощущений, которые образуют одну пульсирующую в сознании мысль: он всех подвел. Вряд ли за такой короткий срок Минхо и Хенджин смогут подогнать танец под себя, и Ли громко стонет от беспомощности.       Ребята сразу же подходят к нему, с обеспокоенностью в глазах спрашивают, что болит и как так вообще получилось, но Феликс может смотреть только на то, как Чанбин в мгновение ока пересекает зал, оказываясь рядом и осторожно касаясь поврежденной лодыжки. Он хмурится, но скорее ошеломлен случившимся.       — Сильно болит? — его глаза сверкают из-под челки заботой и испугом, что закрадываются в голову Феликса все новыми и новыми надеждами, все теми же замками и мечтами.       — Не то, чтобы сильно… но выступать я точно не смогу, — почти хнычет Феликс, обращая виноватый взгляд к Минхо и Хенджину, которые, впрочем, не ругают его, а только беспокойно вертятся вокруг. — Боже, ребята, простите меня… Вы не сможете выступить из-за меня…       — Так, а ну перестань тут шмыгать носом и разводить сопли, — цыкает Минхо, помогая ему подняться так, чтобы поврежденное место не сильно болело. — Ну и что, что не выступим? Зато меньше геморроя.       Феликс видит, как поджимаются губы старшего. Он явно расстроен, но старается не подать виду, чтобы не сильно беспокоить остальных. Укор совести вновь пронизывает парня с макушки до пят.       — Тебе нужно в медпункт, — заключает Чанбин, осторожно, даже ласково, беря его за предплечья и смотря прямо в глаза. У Феликса ком поперек горла встает. Со тем временем разворачивается и садится спиной к нему. — Давай, запрыгивай, отнесу тебя.       Ехидные ухмылочки Минхо, Джисона и особенно Хенджина Ликс предпочитает игнорировать, в замешательстве переваривая сказанные старшим слова. Наружу рвется желание наброситься на старшего, до хруста ребер сжать его в объятиях и вдыхать его запах, чего он, конечно же, не делает. Но то, как Чанбин без раздумий предлагает ему свою помощь, уже много для него значит.       — Хен… — тихо говорит он, и Со оборачивается, смотря снизу вверх. — Не нужно, правда… Я сам как-нибудь-       — Прекращай отнекиваться. Сам ты дойдешь до медпункта через сто лет, — ворчит Чанбин, вновь отворачиваясь и нетерпеливо ожидая, когда Феликс соизволит принять его предложение.       Ли мнется несколько мгновений, никак не решаясь забраться ему на спину. Джисон сбоку подмигивает ему, крепко сжимая ладонь Минхо в своей. Феликс смотрит на их соединенные руки, и сердце снова ухает куда-то вниз, когда он думает о том, что хочет так же. С одним определенным человеком.       — Ладно, — неуверенно соглашается Ли, закусывая губу. Ну и как ему это сделать?       Ликс неохотно кладет руки на плечи Чанбина, тут же сцепляя их под его подбородком, и осторожно опускается. Спина у Со широкая, мускулистая, и он тут же ощущает, как его руки подхватывают его за бедра, чтобы поудобнее усадить. Щеки Феликса мгновенно рдеют, как и уши, а в горле какие-то настырные насекомые режут глотку слишком знакомыми чувствами. Он крепче сжимает руки в замке, когда Чанбин медленно поднимается и чуть встряхивает его, чтобы было легче нести. Ли шумно дышит почти в ухо старшему и зажмуривается до белых мошек на веках.       Господи, какой же он влюбленный идиот.       В ушах пульсирует бешено колотящееся сердце, и он задерживает дыхание, когда соприкасается щекой с темными волосами Чанбина. У него сердце замирает каждый раз, когда Со вертит головой, случайно задевая носом или щекой его подбородок. Он так крепко держит его и без тени сомнений или усталости идет к медпункту, что Феликсу становится страшно за свою жизнь. Вдруг он не выдержит этой близости и грохнется в обморок прямо так?       Самое страшное в том, что Ли готов бросить все, чтобы вот так «кататься» на спине старшего, пока тепло его тела отдает приятным мужским парфюмом, а чуть учащенное от феликсовой тяжести дыхание задает ритм собственным мыслям, которые вертятся совсем не вокруг того, что у него вывихнута лодыжка или того, что на носу сессия.       Ли не замечает ни пунцовых кончиков ушей Чанбина, ни того, как он давится воздухом каждый раз, когда Ликс меняет положение маленьких ладоней и сильнее прижимается грудью к его лопаткам.       В медпункте Чанбин опускает его на кушетку, вручая заботу о Ли в руки университетской медсестры. Он так быстро скрывается за дверью, что Феликс не успевает его даже поблагодарить толком, потому что за время их «похода» они не перекинулись и парой слов. Кто знает, что у старшего на уме? Ликс растерянно хлопает ресницами, смотря на медленно закрывающуюся за Чанбином дверь медпункта.

***

      — Обычный вывих, ничего серьезного. Завтра схожу в травмпункт, чтобы выписали мази и всякие обезболы.       Феликс устало разваливается на своей кровати после того, как Хенджин помог ему добраться до общежития. Чанбин вообще как будто сквозь землю провалился; Ли не видел его с тех самых пор, когда пару часов назад он привел его в медпункт.       — Помочь тебе? — спрашивает Хван, садясь на стул рядом. Он ненадолго задерживает взгляд на портрете Чанбина, который все еще висит над столом, и улыбается.       — Если тебе не будет сложно, — кривит Ликс губы в молящей гримасе. Он видит, как Хенджин кивает головой в сторону рисунка, и отворачивается.       — Так, — начинает блондин, с молчаливого разрешения перемещаясь на кровать к Ли. — Что у вас с хеном?       — Ничего у нас с хеном, — хмурится Ликс.       — Но ведь что-то есть?       Хенджин смотрит с такой задорной лукавинкой в кончиках губ, что Феликсу хочется по-детски рассмеяться. Рот сам расплывается в смущенной улыбке, и он прикрывает маленькими ладошками лицо от любопытного взгляда Хвана. Блондину эти слабые попытки сыграть в невинность, конечно, ничего не дадут, он и так слишком прозорливый (как и вся их компания почему- то), чтобы не заметить всего, что происходит вокруг.       — Есть же? — еще раз спрашивает он, приближаясь и мягко отталкивая руки Ликса от его лица.       Феликс прикрывает глаза. В груди все бурлит, переворачивается, оседает на языке сладостью сахарной ваты. Тело еще помнит прикосновения Чанбина, и кожа в тех местах, где они соприкасались, горит. Ли сам весь горит, потому что чувства сильнее его самого.       Он резко открывает глаза, впиваясь в лицо Хенджина напряженным взглядом.       — Окей, я расскажу.       Ликс пересказывает Хвану все то, что случилось той самой ночью. Хенджин слушает, не перебивая, и в какой-то момент его губы едва заметно дергает улыбка, а брови чуть приподнимаются. Феликс быстро тараторит, забывая брать дыхание, и, когда очередь доходит до поцелуя, совсем задыхается.       — Ну-ну, тише, — гладит его по волосам блондин, успокаивающе улыбаясь. — Не спеши, я никуда от тебя не денусь.       Ликс понимает, что к горлу подступает паника, и рывком встает с кровати. Где-то на столе должна стоять бутылка с водой. Он хромает, морщась от боли в лодыжке, но ковыляет до спасительной влаги.       Нужно успокоиться.       — Не думал, что это все так на тебя влияет, — замечает Хенджин, когда Ли осушает полбутылки залпом.       — Я тоже, — сдавленно хмыкает парень, несколько раз глубоко вдыхая и выдыхая. Вроде становится полегче.       Он возвращается к кровати и продолжает говорить, уже медленнее, почти не проваливаясь глубоко в воспоминания. Блондин перебирает его отросшие корни, своими прикосновениями заглушая подступившую тревожность. Ликс кивает ему в знак благодарности.       — Ничего себе ночка у вас выдалась, — заключает Хван, когда Феликс заканчивает. — Вот, почему хен такой помятый был…       — Боже, мне до сих пор так стыдно за это…       — Чего стыдиться? — удивляется Хван, беря руки Ли в свои. — Это только его решение, и ты даже думать не смей о том, что он из-за тебя не выспался. Нет, ну, в принципе, так оно и есть, но он сам распоряжается своей жизнью. Мог бы даже не заходить, если на то пошло.       Феликс впитывает его слова, как губка. Он жадно слушает монолог Хенджина, чувствуя мягкие поглаживания костяшек пальцев. Хван очень хороший друг.       — Да и целовать бы он тебя просто так не стал, раз уж на то пошло. Ну, не в его характере делать то, что ему не нравится.       — Не нра… Что?! — вспыхивает спичкой Феликс, подскакивая на постели. Он чуть не врезается лбом в подбородок Хенджина, но парень быстро отшатывается, смеясь с его реакции. — Скажи, пожалуйста, что я ничего не слышал.       — Ты ничего не слышал, — подыгрывает он ему, подмигивая.       Ли опускает голову, облизывая губы. Ему нужно чем-то отвлечься.       — Ты не против, если я музыку включу? — спрашивает он у Хенджина, и на отрицательный кивок подходит к колонкам.       Музыка играет тихо, ненапряжно, как раз так, как любит Феликс. Он ложится обратно на кровать, игнорируя ехидные ухмылочки Хвана, который «сканирует» его с ног до головы.       — Знаешь, что? — подает он голос, обращая на себя внимание Ли и касаясь его отросших светлых прядей.       — М?       — Давай тебя перекрасим?       — Зачем?       — Ну, или хотя бы корни… И подстричься тебе нужно.       Ли смотрит на него, как на умалишенного. С чего это вдруг ему в голову такие идеи приходят?       Не успевает он подумать об этом, как из колонок начинают доноситься знакомые мотивы песни, которую Феликс знает слишком хорошо. Он стонет, падая назад и вытаскивая из-под головы подушку, которую тут же кладет себе на лицо. Он готов поклясться, что Хенджин в легком замешательстве.       — Ты чего? — спрашивает он, осторожно дергая за руку.       Ли отрицательно мычит в подушку, не отвечая на вопрос. Хенджин растерянно хмыкает, убирая подушку из его рук и натыкаясь на взгляд, полный тоски.       — Хен меня под эту песню поцеловал.       — Вы еще и под песни целовались?! — почти кричит Хван, взрываясь праведным гневом и округляя глаза до такой степени, что Ликс реально начинает переживать за его нервную систему. — С ума сойти, какая романтика…       — Иди нафиг.       Пусть Феликс и немного обижен на такую бурную реакцию блондина, но не может перестать думать о том, что он хочет снова попробовать губы Чанбина на вкус.       — А знаешь, что?.. Давай меня покрасим. И подстрижем тоже.       — Ты только попроси, золотце.