Глава двадцать вторая. Защищать от всего мира
25 марта 2021 г., 02:11
Sam Smith — To Die For
Теплое одеяло натянуто почти до самого горла. Оно согревает тело, но не мысли, в которые холодным декабрем проникают сомнения, страхи и ожидание чуда. Возможно, даже напрасное ожидание. Феликс смотрит в окно на пролетающие мимо крупные снежинки и думает о том, как было бы здорово превратиться в одну из таких снежинок и лавировать в воздухе в завораживающем танце. С тех пор, как он повредил лодыжку, прошло больше недели. Все эти дни пролетели для Ликса как в тумане: как он сдал сессию, да и сдал ли он ее вообще, он не помнит. Как будто все это время выпало из его жизни, а сейчас он не может сориентироваться ни в пространстве, ни в собственных мыслях. Как прошел приуроченный Рождеству и концу семестра концерт, он тоже не помнит. Какие-то обрывки памяти подкидывают ему яркие образы сладкоголосых вокалистов, громкие аплодисменты, выступление их университетской танцевальной команды, в котором он не участвовал по состоянию здоровья. Все это прошло мимо него. Феликс не знает, откуда у него эта апатия. Может быть, это все потому, что он скучает по дому. Может, потому что Оливия слишком часто звонит в последнее время, особенно после того, как узнала о его незначительной травме. Может, потому, что он очень хотел выступить на концерте и поехать на этот долбанный остров Чеджу, а из-за травмы все планы накрылись медным тазом. Поврежденная лодыжка все еще изредка ноет, и Феликс морщится от неприятных ощущений. Ему жарко, но он не предпринимает попыток хоть немного облегчить свой дискомфорт. Ему просто все равно. После окончания сессии Чанбин, как и обещал, забрал Ликса к себе. Младший так до конца и не понял, почему предложение пожить у Со на каникулах не осталось на этапе «а давай», а действительно воплотилось в жизнь. Он пока не знает, как реагировать на все это. Медленно падающий за окном снег тем временем превращается в настоящую метель. Сумерки сгущаются, разливая по небу отблески желтых фонарей и далеких огней Сеула. Здесь, за пределами шумного мегаполиса, он ощущает себя как не в своей тарелке. Ликс привык быть в самом центре жизни, в ее ядре со студенческими проблемами, выступлениями, прогулками, вечной зубрежкой, скучными парами, на которых можно порисовать друзей, и так далее. Непривычная тишина этого района немного давит на мозги. Особняк родителей Чанбина действительно выглядит так, как показывают дома чеболей в корейских дорамах. Феликс будто попал в каст «Наследников», настолько все богато и со вкусом обставлено. Чета Со, правда, совсем не похожа на типичных «мажорских» родителей, какими их изображают сценаристы. При всей напускной серьезности, отец Чанбина горазд пошутить то там то сям, да и вообще после знакомства с Ликсом и довольно продолжительной беседы об увлечениях и хобби не упускает шанса лишний раз заговорить с Ли или предложить «чего-нибудь покрепче». Чанбин на это все только ворчит и закатывает глаза. Сам Со совсем не выглядит избалованным богатым ребенком, хотя и жил в достатке все это время. Даже когда Чанбин рассказал ему свою травмирующую историю о Юнсон, он не заострял на этом внимания — так, вскользь упомянул, а Феликс, хоть и запомнил, но не придал этому много значения. Мама Чанбина, по скромному мнению Феликса, вообще прекрасная женщина. Она — домохозяйка, внимательная, добрая и довольно начитанная, а еще превосходно готовит. Несмотря на то, что в доме есть прислуга, она предпочитает готовить сама, тем самым заставляя помешанного на домашней еде Ли тихо попискивать от восторга. В первые дни он почти все время проводил на кухне, наблюдая за энергичными действиями мамы Со, предлагал свою помощь и уплетал за обе щеки все, что подавалось на стол. Старшая сестра Чанбина, Даин, вообще какая-то хуманизация слова «вспышка». Она подолгу отсутствует дома, зато когда возвращается, приносит с собой ураган новостей, задорный настрой и обязательно что-то вкусненькое. К Ликсу она сразу отнеслась с невероятным воодушевлением, усадив его в своей комнате и напоив несколькими кружками горячего малинового чая. Чанбин весь первый день пребывания Ликса в его доме пассивно агрессировал на родственников за то, что они слишком много внимания уделяют его другу, чем самому Чанбину. Феликс так измотан цепкими ручками семьи Со, что, как только переступает порог специально подготовленной для него комнаты, сразу же падает на не расправленную кровать. У него нет ни сил, ни желания переодеваться, идти в душ или хотя бы перевернуться на спину, чтобы нормально дышать. Он лежит, уткнувшись носом в подушку, очень долго. Когда в коридорах совсем стихают тихие шаги прислуги и родителей Чанбина (все спальни находятся на втором этаже), он решает бросить взгляд на часы и ужасается — половина первого ночи. Этот день был чертовски длинным. Наскоро приняв душ и натянув на себя домашнюю одежду, Феликс юркает под одеяло, слегка покрываясь мурашками в тех местах, где прохладное одеяло касается кожи. Подушки настолько мягкие, что он еще долго борется с желанием вырубиться, но усталость постепенно затягивает его в свои ласковые объятия, и Ли с каждой секундой все глубже проваливается в сон. Он крепко спит, поэтому не слышит, как спустя каких-то пару десятков минут тихонько стучат, а, не получив ответа, открывают дверь, на несколько секунд пропуская в комнату полоску света. Чанбин осторожно, стараясь не потревожить сон Феликса, опускается на матрас, который тут же прогибается под его весом. Он никогда еще не видел Ли спящим и готов поклясться, что безмятежность и спокойствие, струящиеся из-под его длинных ресниц прямо на рыжие звезды, — лучшее, что он сегодня видел. Он едва сдерживается, чтобы не коснуться губами россыпи веснушек, и вместо этого боязливо протягивает руку, чтобы поправить падающую на глаза темную челку. Когда Феликс на следующий день после травмы показался в университете с черными волосами, все дружно испытали шок: привычный пшеничный блонд сменился дерзкими темными прядями. И, пусть Ли выглядел измученным и уставшим из-за учебы, подготовки, танцев, все равно притягивал взгляд Чанбина. Он ничего не мог с этим поделать. Хенджин, который в тот день суетился вокруг Ликса, как мамочка, кидал на Со такие красноречивые и хитрые взгляды, что Чанбин несколько раз готов был придушить друга. Так, чисто в целях профилактики. Спадающие на лоб и немного на глаза черные локоны смотрелись даже… сексуально. Феликс будто стал взрослее, увереннее. Хотя было видно, что он не до конца свыкся со своим образом, комплименты тут и там от друзей, обычных студентов, хвалебные попискивания Йеджи и Рюджин, которые в первую же встречу крутили Ли в разные стороны и восторгались новым цветом, все же сделали свое дело. Даже его взгляд стал немного другим. И Чанбин отрежет себе язык, если скажет, что такой Феликс в его глазах не выглядит еще привлекательнее, чем обычно. Иногда от его прямых серьезных взглядов в животе тугой узел завязывается, и Со каждый раз отводит глаза куда угодно, лишь бы не видеть еще сильнее выделяющиеся на медовых щеках веснушки и горящие глаза. Контраст угольных прядей с белоснежностью подушки завораживает. Со не может дать себе отчет в том, что придвигается чуть ближе, пропускает мягкие волосы сквозь пальцы и улыбается, как умалишенный. Хотя, надо признать, таковым он себя и чувствует в последние несколько недель. Никакой внутренний голос, вопящий «ты вуайерист, ты вуайерист, Со Чанбин!», не может отвлечь его от созерцания спящего Феликса. Маленький ласковый котенок, который слишком боится внешнего мира и тихонько мяукает, прося помощи. — Котик калико¹, — на улыбке шепчет старший, большим пальцем невесомо касаясь линии подбородка Феликса. Чуть приподнятые во сне брови и приоткрытые губы безумно манят. Если бы Чанбин на секунду отпустил все тормоза и решился на то, чтобы едва-едва коснуться их поцелуем, он бы никогда себе этого не простил. Он и так уже достаточно сделал для того, чтобы Ли смотрел на него волком, и только зародившиеся между ними дружеские отношения могут рухнуть в любой момент. Нет. Нет, нет, нет. Он позволяет себе лишь еле ощутимо мазнуть губами по щеке и так же тихо, как и вошел, покинуть комнату.***
Утро стучится в комнату Чанбина с громким стуком в дверь. Он морщится от раздражающих звуков, зажмуривается и заворачивается обратно в теплое одеяло. — Бинни, вставай давай! Голос сестры, всегда звонкий и заводной, сейчас набатом бьется в его голову. Он рычит, резко откидывая уголок одеяла, и мажет взглядом по часам: половина десятого утра, сочельник. В доме довольно шумно, — все-таки, праздник на носу, работники бегают туда-сюда по поручениям его мамы и экономки. Он вспоминает, что дал вчера обещание помочь Даин с украшением елки, которую ранним утром должны были доставить в гостиную. — Я вхожу, так что постарайся быть одетым. Не дав младшему брату и секунды для сборов, Даин открывает дверь в его комнату нараспашку и с разбегу плюхается прямо на него. Она, конечно, не очень тяжелая, но Чанбин все равно кряхтит, когда она принимается его щекотать. — Нуна, да прекрати уже! Мне щеко-ах-ха-ха-тно! — визжит младший Со, изворачиваясь под ее руками как уж на сковородке. Пытка чувствительностью заканчивается довольно быстро — Чанбин просто бесцеремонно спихивает сестру с себя, и та колбаской скатывается на пол. Даин смеется так, что у самого Чанбина скулы сводит от широкой улыбки. Как же он скучал по этому. Скучал по своей комнате с высокими книжными стеллажами во всю западную стену, скучал по утреннему солнцу, которое будило его по утрам нежными лучиками, скучал по сестре. Скучал по ее заразительному смеху и беззлобным подколам, а еще по ее понимающему взгляду и безумно вкусному мороженому со вкусом мятного шоколада, которое она покупала к каждому просмотру фильма. — Ну что, рассказывай, — Даин усаживается на край кровати с ногами, скрещивая лодыжки. Хитрющий взгляд из-под такой же черной, как у него, челки выдает ее с потрохами: она никогда не умела скрывать заинтересованность. Чанбин изо всех сил старается сохранять невозмутимое лицо, но знает, что получается у него из рук вон плохо. Так же, как и Даин, он не умеет прятать свои чувства. Они как два зеркала, которые отражают на поверхность все переживания. Они всегда делились друг с другом всем, что тревожит. И сестра определенно хочет поговорить с ним лишь на одну тему. По приезде они уже обсудили все, что только можно — и его долгое отсутствие в родном гнездышке, и напряженные отношения с родителями, и то, как Чанбин все это время справлялся с тяжелым разрывом. — Что рассказывать? Ты уточни, а то я могу с самого начала рассказать. Поверь, ты не захочешь этого слыш… — А у меня времени полно, я никуда не спешу, — игриво подмигивает Даин, убирая растрепавшиеся длинные локоны за уши. — Имей в виду, за эти несколько дней я провела с Феликсом достаточно времени, чтобы понять, что ты его не просто так домой позвал. Я же права? Чанбин поджимает губы, потому что все это слишком очевидно. Как так вышло, что все его друзья и сестра настолько проницательные?.. Он вздыхает пару раз, чтобы собрать все мысли в кучу. Вспоминать первые дни после знакомства с Феликсом — почти что пытка, потому что он отчаянно хочет выбросить эти эпизоды из своей жизни и с самого начала отнестись к нему более благосклонно, но увы. Машину времени пока не придумали, а иных способов изменить прошлое у Чанбина нет и подавно. Он может лишь сожалеть об упущенных возможностях. Хотя, с другой стороны, было бы все так, как есть сейчас?.. Даин слушает его повествование слегка рассеянно, но цепко, иногда уточняет какие-то детали. К концу его немного нервного почти монолога она уже не скрывает снисходительной ухмылки, растягивающей красивые пухлые губы. Наверняка зрит в корень. — Прелесть, — подытоживает Даин после того, как Чанбин умолкает. — Мне кажется, ты даже с Юнсон так себя не вел. Ну, я имею в виду, — качает она головой из стороны в сторону. — Ты, конечно, добивался ее, но… Не знаю, как объяснить. Сейчас ты другой. В хорошем смысле. Со задыхается от ее слов. Будто почти собранную картинку пазла разбили и вновь собрали по кусочкам, но все равно не хватает той самой детали, которая куда-то укатилась. И Чанбин знает, что эта самая деталь — сам Феликс. Без него полной картины не выйдет, как бы он ни старался. — Спасибо, — выдыхает он, беря ее руку в свою. Ее ладони маленькие, но не такие, как у Ли. Почему-то эта разница так бросается в глаза, что Чанбин удивляется ей, как младенец. — Спасибо, что выслушала. — Ты же мой младший братишка, — хихикает она, взъерошивая его и без того беспорядочно торчащие в разные стороны волосы. — Что собираешься делать? Чанбин задумывается. А ведь действительно, что? Чего он хочет? Перед глазами проносится образ спящего Феликса. Как он во сне слегка хмурит брови, как по-детски дышит ртом, как сияют его огненные веснушки в свете луны, как красиво рассыпаются темные пряди на медовой коже. Или другой Феликс — жизнерадостный, дружелюбный, готовый пойти куда угодно вместе с ребятами. Его искренняя улыбка, обнажающая крупные зубы и немного десна, когда в уголках глаз собираются сеточки-морщинки, а глубокий низкий смех пронзает до пят. Его заплаканные большие глаза там, ночью, в свете фиолетовых гирлянд, потерянный взгляд эмоционально раздавленного человека, которого хотелось притянуть к себе и успокаивать до самого утра нелепыми не смешными шутками. Его прилипшие ко лбу влажные светлые локоны в репетиционном зале и прожигающий через огромные зеркала взгляд. Его зрачки-пожары, искрами костра закрадывающиеся в душу и не оставляющие ни единого шанса на спасение от огня, которым полыхает вся его внутренняя сила. Его любимые итальянские и французские комедии, блокбастеры Марвел и «Великий Гэтсби», которого он цитирует от первой до последней реплики, еле шевеля своими пухлыми губами. Их общее увлечение вселенной Роулинг, споры о том, какой факультет Ховгарста лучший и почему маховики времени запретили. Их разделенные на двоих эмоции от просмотра «Жизни Дэвида Гейла»², когда слова неуместны и все понятно по одинаково разбитым взглядам. Чего же он хочет? Целовать эти пахнущие дыней сладкие губы. Любоваться его удивительными рыжими конопатинками прямо, без утайки и страха, что он заметит. Касаться его волос, зная, что тебе разрешают. Утыкаться носом в острые ключицы в поисках его тепла, вдыхая его естественный запах. Баюкать его в своих руках, прогоняя кошмары. Защищать от всего мира. — Я хочу быть с ним. Даин мягко касается его щеки ласковыми ладонями и заглядывает в глаза. Чанбин почти не видит ее из-за накрывших одним махом чувств. — Умница. Верный ответ, — она улыбается так ярко, что, кажется, даже солнце за окном светит сильнее. — Ты должен поговорить с родителями на эту тему. Будь готов к тому, что они не примут этого. Но, знаешь, — она забавно хмыкает, — не им решать, кого тебе любить, особенно после всего, что они натворили. Чанбин знает, что сестра права. Знает, что родители явно отнесутся к его влюбленности со скепсисом, возможно, даже устроят скандал. Он уповает на то, что в Рождество никто ссориться не будет, а еще внутри теплится маленькая надежда на то, что они его примут. Маленькая, но надежда. — Я… Я поговорю с ними. Наверное, даже сейчас. — Так быстро? — Даин удивляется, и ее красивые темные брови ползут вверх. — А зачем тянуть? — хмыкает Чанбин. — Если бы я сомневался в своих чувствах, я бы ходил вокруг да около, а так… Лучше сейчас. — Я просто удивилась. Растешь, младший братик. — Нуна, первое предупреждение. — Все, молчу. Она держит его ладони в своих, долго не отпускает, но все же дает ему сходить в душ, переодеться в свежую одежду и спуститься аккурат к позднему завтраку. Кухня полнится ароматами свежей выпечки и малинового джема, который мама Чанбина щедро намазывает на тосты. Он садится за стол рядом с Феликсом, который ему улыбается одной из тех искренних улыбок, которые он любит. Это не может не подкупать. Со тянет уголки губ тоже, подтягивая к себе чашку с восхитительно пахнущим кофе. Родители, как всегда, сидят во главе стола и о чем-то щебечут. У всех вокруг вообще прекрасное настроение, особенно у Даин, которая сидит напротив и сверлит его своим предвкушающим взглядом. Чанбин решает, что лучшего времени для разговора, как после завтрака, не найти. Шутки отца приходятся по вкусу всем, а Ликс по левую руку смеется так заливисто, что Чанбин еле сдерживается, чтобы не захохотать в полный голос. Когда с едой покончено, Даин быстренько уводит Феликса куда-то вглубь дома, — наверное, попросила помочь ей с украшениями. Парень провожает их обоих долгим взглядом, а потом торопливо просит родителей не уходить. — Мне нужно с вами поговорить. Мама, едва поднявшаяся из-за стола, так и застывает в воздухе в неестественной позе, а отец молча ставит чашку на блюдце, которое от соприкосновения с керамикой гулко звенит. — Я знаю, что после этого разговора вы можете выгнать меня из дома, но мне-то и не привыкать, если честно. — Сынок… — боязливо окликает его мама, садясь обратно на стул. — Что-то случилось? Чанбин про себя фыркает. Случилось, как же. — И да, и нет. Дело в том, что… А, ладно, скажу прямо, чего тянуть кота за хвост. Ладони холодеют лишь от осознания того, что он сейчас признается родителям. В груди неспокойно ворочаются томящиеся чувства ожидания и любого исхода. Он набирается мужества, прикрывает на пару секунд глаза. — Я не просто так забрал с собой Феликса из общежития. Да, признаюсь, поначалу мне казалось, что я совершаю какой-то добрый поступок, ведь ему было бы там одиноко, но… Правда в том, что он мне нравится. И я хочу, чтобы вы знали об этом, раз уж мы решили начать все с чистого листа. Не хочу скрывать это от вас. Будь в доме поменьше народу и суматохи, сейчас бы вокруг них сомкнулся купол вакуума. Родители молчат; женщина, явно шокированная признанием сына, прикрывает рот ладонью, тогда как отец сжимает в пальцах чашку. Они молчат некоторое время, и Чанбин ощущает исходящие от мамы волны беспокойства и растерянности, а от отца — нарастающую раздражительность и… интерес? Он хлопает пару раз ресницами, но нет — старший Со поднимает на него внимательный взгляд, и его как током прошибает. — Ты его любишь? Вопрос повисает в тишине, как роса на листьях на рассвете. Чанбин не ожидал такого прямого удара в лоб, поэтому ненадолго теряется. Но, если быть честным, то до конца. — Думаю, что… Да, в будущем я полюблю его. Это неожиданно даже для меня самого, я долго не мог принять своих чувств… — Я понял, — отец обрывает его почти на полуслове, оставляя в покое чашку. — Знаешь, мы с матерью догадывались, что что-то тут не так, но ждали, когда ты подойдешь к нам с этим вопросом. Признаюсь, кое в чем мы просчитались, — он хмыкает, расслабленно откидываясь на спинку стула. Чанбин мысленно вздыхает. — Или не хотели верить тому, что видим. Знаешь, как это бывает… Чанбин угукает, переводит взгляд на маму. Женщина все еще ошеломлена, но по ее щекам густеет румянец. Парень касается щек и понимает, что его лицо горит. — Ладно, — вздыхает отец, прикрывая глаза ладонью. — Если ты хотел услышать наше мнение, то вот оно: твое счастье зависит только от тебя. Мы с матерью давно проработали наши ошибки, и препятствовать тебе не будем. Если тебе правда так нравится Феликс — будь с ним. Чанбин ощущает, как с каждым новым произнесенным словом его ноги подкашиваются. Он и не рассчитывал на то, что родители будут так… внимательны? Добры? Великодушны? Он не может поверить своим ушам. — И вот так… Вот так просто? Вы не будете меня ругать или наказывать лишением карманных денег? — Чанбин, ты взрослый мальчик, — обращает на себя внимание мама. — Кто мы такие, чтобы препятствовать тебе в своем выборе? Я не раз говорила, что мы хотим тебе только добра. Если ты с ним счастлив — счастливы и мы. В груди бушует буря из разных чувств и ощущений. Со не может ухватиться хоть за одно, потому что все они настолько сильные, что, кажется, еще немного — и его разорвет на части. Горло спирает ком сдерживаемых эмоций, просит, чтобы его выплюнули наконец-то, и Чанбин не сдерживает катящиеся по щекам слезы, которые он тут же торопливо смахивает ладонями. — Спасибо… Спасибо вам, мам, пап. Я вас люблю.***
Зная о том, какие напряженные отношения у Со с родителями в последнее время, Феликс замечает все неловкости, которые проскакивают между ними и Чанбином. Старший постепенно убирает все иголки обратно под кожу, старается не раздражаться от любых фраз, адресованных их единственному сыну. Ли украдкой улыбается на его попытки наладить контакты со старшими, пряча поднятые уголки губ за чашкой с горячим чаем. Несмотря на то, что у Чанбина достаточно много поручений от отца (Со-старший решил, что пора бы его чаду начать заниматься семейным делом), он старается любую свободную минутку проводить с Ликсом. Они играют в видеоигры, смотрят много фильмов до поздней ночи, а потом, хихикая и стараясь не разбудить всех в доме, спускаются в кухню за всевозможными закусками, чтобы с утра смеяться над своими распухшими от вредного ночного перекуса лицами. Лодыжка потихоньку заживает, изредка напоминая о себе тянущей ноющей болью. Это случается в основном потому, что Феликс забывает о травме. Зато, когда ушибленное место болит, он сразу вспоминает, что из-за этого не сможет поехать со всеми на Чеджу. Провести все десять дней в особняке Со, конечно, тоже неплохо, но он безумно будет скучать по всем. Хотя, чего самому себе врать — он будет скучать по Чанбину. Они довольно ощутимо сблизились за последние пару недель, и отпускать его куда-то за море ему совсем не хочется. Он знает, что требует слишком многого от человека, который ему ничем не обязан, — даже наоборот, но в груди все ворочается снежным комом, который вот-вот скатится с горы вместе со всеми надеждами и робкими попытками урвать чуть больше драгоценного внимания старшего. И апатия у него именно потому, что хочется большего. Хочется, да колется.***
В канун Рождества весь дом занят праздничными хлопотами. Именно этого так не хватало Феликсу: толпы людей, что с усталыми, но радостными улыбками суетятся по всем этажам, заряжая позитивом, когда сам невольно поддаешься всей этой беготне, запахам хвои и цитрусов. Как самых младших, их отправляют украшать ель. Она огромная, достает почти до потолка, и пахнет так, что Ликс в первые несколько минут просто стоит с закрытыми глазами и позволяет запаху пропитать его от макушки до пят. Чанбин где-то сзади смеется с него, но ему все равно. Последние пару лет они с семьей не могли праздновать Рождество все вместе — кто в гостях, кто у друзей, и поэтому этот год для него еще более особенный, чем все предыдущие прожитые года его жизни вместе взятые. Игрушки и всевозможные украшения призывно поблескивают, привлекая внимание Феликса. Он чувствует себя сорокой, которая охотится за дорогими цацками, потому что мечется от одной коробки к другой, не имея шанса определиться с тем, какие из шариков вешать первыми. Он взывает к помощи Чанбина, который на его жалкие попытки не показаться маленьким ребенком просто гулко смеется и наугад выбирает один из ящиков. — Давай в сине-красных тонах, м? — спрашивает он, кидая на Феликса быстрый взгляд из-под челки и упирая руки в бока. — Мне больше красно-золотой нравится. — А мне кажется, так будет лучше… Ли настаивает на золоте минут десять, пока Чанбин, не ожидавший такого напора от обычно спокойного и рассудительного парня, наконец-то сдается. — Ой, все. Забирай свои цацки и украшай сам. — Ну-у-у, хе-о-он! — дует губы Ликс, по-детски смахивая темные пряди с лица и бегая за старшим хвостиком. — Да что ж ты будешь делать, а! Помогу, куда я денусь! — ворчит Со, старательно пряча улыбку и отворачиваясь от пронзительного взгляда Феликса. — Если уйду, меня мать запряжет помогать на кухне, а я этого страх как не люблю. Ли тепло улыбается ему в ответ. Кажется, что за этим напускным безразличием и некой расхлябанностью скрывается доброе, но очень покалеченное сердце, которое, впрочем, может вместить в себе любовь к близким и друзьям. Пусть он немного неотесанный, пусть часто задумчивый и слишком серьезный, иногда уходит глубоко в себя и предпочитает больше слушать, чем говорить, пусть скрывает свои переживания и чувства за натянутой улыбкой. Пусть иногда неловкий и рассеянный, пусть почти никогда не говорит о том, что его тревожит, пусть редко пускает ближе, пусть даже иногда заставляет возвращаться в те дни, когда они только познакомились. Но он еще и чуткий, внимательный и заботливый. Каким бы холодным Чанбин ни казался на первый взгляд, глубоко внутри он намного теплее, обаятельнее и притягательнее. По крайней мере, для Феликса. И он все равно любит его таким, какой он есть. Поэтому вечные игры в кошки-мышки, недомолвки, случайные взгляды и прикосновения действуют на него, как катализатор на лакмусовую бумагу. Правда, его бумага вот-вот порвется в нескольких местах, разорвется на части, но он пока еще в силах удерживать свое отчаяние, которое едва не сочится отовсюду. Кто-то из работников дома включает в колонках музыку, и на весь особняк раздаются рождественские и новогодние песни. Настроение Феликса, не отличающееся в последнее время постоянством, мгновенно подскакивает до самой высокой отметки. Чанбин, кажется, тоже впитывает его энтузиазм, потому что с завидной прытью скачет вокруг елки и мешает Феликсу вешать понравившиеся украшения туда, куда он наметил. Со слишком похож сейчас на ребенка, у которого шило в одном месте, потому что иначе его поведение во все горло хохочущий Ли объяснить не может. Проходящие мимо гостиной родители Со, Даин или прислуга лишь улыбаются их шалостям. Феликс и сам не замечает, как перенимает инициативу у старшего и начинает дразниться, бегать от него по всей комнате и смеяться так, что горло начинает хрипеть. В конце концов Чанбин настигает его возле дивана, и попытка Ли перепрыгнуть его венчается неудачей: он цепляется почти зажившей лодыжкой за подлокотник и валится спиной на мягкую обивку. Сверху на него падает Чанбин, тоже не ожидавший такого поворота событий, с максимально неподходящим для ситуации выражением лица: он ржет так, что Ликс на секунду даже забывает дышать, чтобы поймать его в свои объятия и при этом не выронить из рук драгоценный золотистый шар. Чанбин не успевает сгруппироваться, чтобы не раздавить Феликса всем своим весом, поэтому Ликс только хрипит, когда он падает на него. Грудь Со дрожит от сдерживаемого хохота, и эта вибрация передается и младшему: он тихо смеется ему в ухо, пока сам Чанбин выпрямляется на руках и с широкой улыбкой смотрит вниз, на прекрасное лицо Феликса. Ли запоздало понимает, что его ладони все еще удерживают старшего под ребрами, а сам он неотрывно смотрит в глаза-океаны. Чанбин потрясающе красив сейчас: закатное солнце, пробивающееся сквозь прозрачные занавески и аккуратно подстриженные кроны фруктовых деревьев, отбрасывает красивые тени на его щеки, а глаза сияют морской пеной. Будь у Феликса под рукой не елочная игрушка, а скетчбук и пара карандашей, он бы непременно запечатлел такой его образ на бумаге. Бедра Чанбина все еще сжимают ноги Феликса, и он ощущает, как к лицу приливает кровь. Становится труднее дышать, когда он опускает взгляд на губы Со, которые старший тут же облизывает. Ли сглатывает, чувствуя, как мелкими вспышками электризуется воздух между ними, и делает большой судорожный вдох. Со прикрывает глаза, смотрит на него из-под ресниц, будто решает какой-то важный вопрос в голове. Боже, как же ему хочется сейчас приподняться и… Лицо Чанбина так быстро оказывается в паре сантиметров от его собственного, что он может только растерянно смотреть в его расширившиеся зрачки и ладонями ощущать быструю пульсацию под тяжело вздымающимися ребрами. Со выдыхает рвано, теплым запахом мандаринов обжигая губы, от чего у Ликса мурашки по шее ползут. Он не может пошевелиться, а пальцы, слабо сжимающие футболку Чанбина, немеют. Ли с тягучей остротой внутри опасно раскрывает рот в попытке сказать что-то, но его слабое «хен» тонет под нежным касанием губ Чанбина. Он целует легко, мягко, еле-еле заставляя себя прикрыть веки, а Феликс теряет все способности к мышлению, сосредотачиваясь только на ощущениях. Он выпускает золотистый шарик, который с тихим стуком падает на ворсистый ковер, а пальцы сами собой ползут вверх, к крепкой шее, сжимая черные пряди на его затылке. Чанбин ощутимее сдавливает его бедра, откидывая растрепавшиеся волосы Феликса с лица и оглаживая его щеку. За первым поцелуем идет второй, более напористый, потом третий, четвертый… Ли сбивается со счета, не отдает себе отчет в том, что притягивает старшего за шею еще ближе, так, что он почти валится на него снова, но все еще способен удерживаться так, чтобы не раздавить Феликса. Младший чувствует, как возбуждение растет в геометрической прогрессии, и никакие снующие туда-сюда люди, даже родственники Чанбина, не смогут сейчас помешать им, только если один из них не решит все прекратить. Феликс так давно грезил о губах Чанбина, что не может поверить в то, что все, что происходит — реально. Что Со целует его со всей тонкостью чувств, дарит ему свои поцелуи, нежно гладит лицо и убирает мешающуюся челку со лба, даже немного сдерживается, не используя язык, прямо как в его фантазиях. При всей терпеливости старшего, Ликс готов поклясться, что под кожей у него возбуждение течет по венам, бурлит, пытается найти выход всей той энергии, которая обычно стынет у него в жилах и замирает во взгляде. — Хен, — хрипит он, на секунду отстраняясь и заглядывая в подернутые пеленой глаза Чанбина. — Хен… Со переводит дыхание, пару раз моргает, смахивая морок ставшего слишком горячим поцелуя, и с трудом отрывается от губ Феликса. Он чуть приподнимается, чтобы видеть лицо Ли, и снова проводит ладонью по щеке, немного задерживаясь на веснушках. Феликс задерживает дыхание, боится спугнуть, когда Чанбин тихо шепчет: — Можно я буду… — Эй, братик, ты где? Звонкий голос Даин разносится по всему коридору, заставляя обоих вздрогнуть. Чанбина мигом как ветром сдувает с Феликса, он спотыкается о журнальный столик и чуть не падает, но быстро восстанавливает равновесие. Он пулей вылетает из гостиной, что-то крича в ответ сестре и оставляя Феликса в диком замешательстве и с горящими от поцелуев губами. — И ушел по-английски… — расстроенно шепчет Феликс, несколько мгновений смотря в пустой арочный проем, ведущий в коридор, где пару секунд назад скрылась фигура Чанбина.
Примечания:
Котик калико¹ - трехмастный кот
Жизнь Дэвида Гейла² (2003) - детективная драма с Кевином Спейси и Кейт Уинслет в главных ролях
___________________
всех с третьей годовщиной скизов! считайте это своеобразным подарком 😋
всем фандомом держим кулачки за мальчиков на кингдоме
