Will you try to fix me?

Finneas — Another Year Queen — A Winter’s Tale

      Дурак. Имбецил. Тупица.       Все, чего он хотел, крошится об один опрометчивый поступок. Можно было бы сделать все по-другому, извиниться хотя бы, но… Что сделано — то сделано. Он может только биться головой об стенку и сожалеть о своем поведении.       Что он, в принципе, и делает последние пару недель. Сейчас настолько остро чувствуется то, как он был неправ в прошлом, что Со чуть на стенку не лезет от безысходности.       Даин сочувствующе смотрит на него со своего места. Они сидят на веранде, укутанные в шерстяные пледы, которые щекочут замерзшие на морозе щеки своими колючими ворсинками. Снег ровной кладкой стелется по земле, сверкает розовым закатным солнцем. Тени от голых веток разрезают нежно-персиковый снежный ковер кривыми полосами. Малиновое небо на западе плавным градиентом перетекает в фиолетовый на востоке. Чанбин с восхищением смотрит на краски небосвода. Только зимой можно увидеть такие красивые розовые закаты, и он готов любить холодное время года лишь за это.       А еще за то, что зима направила все его мысли в правильное русло, и он наконец открыл свое сердце чему-то новому. Боялся, не решался, но с приходом ослепительно-белоснежного декабря все встало на свои места, разложилось по полочкам, тихой рябью по воде достигло самого темного уголочка души, и постепенно прорастило нежные ростки зарождающейся любви.       — Прости, — тихо окликает его Даин. Чанбин вскидывает на нее отрешенный взгляд из-под челки.       — Не извиняйся, — он вздыхает, пропуская пряди волос через пальцы. — Это я виноват. Не стоило сбегать вот так, будто… Ай, неважно.       Он отмахивается от кишащих в голове мыслей. Все они лишь об одном, и он прекрасно знает, что был неправ, и что ему нужно объясниться перед Феликсом, вот только… Чем он это объяснит? Испугался? Чего? Он ведь уже решил для себя все, так почему же случилось то, что случилось?       Нет, поговорить с Феликсом нужно в любом случае. Даже если он не захочет его слушать.       Чанбин глубоко задумывается, и Даин составляет ему молчаливую компанию, осторожно беря его ладонь в свою и переплетая их пальцы. Она всегда так делала в детстве, когда ему было плохо.       Поцелуй с Феликсом был… восхитительным. Ощущение маленьких пальчиков на затылке все еще так сильно, что Чанбин каждый раз проводит по шее ладонью, чтобы убедиться в том, что никаких рук, запутывающихся в его темных волосах, нет. Губы покалывает от нетерпения. Податливость и нежность, с которыми младший отвечал на его поцелуи, попросту обескураживает. Он сам не понимает, каким образом оказался к Феликсу так близко, и что двигало им в тот момент. Просто в один миг он понял: пора. Пора перестать прятаться, пора перестать думать о том, что правильно, а что — нет, пора перестать скрывать свои чувства от Феликса. И то, что он не оттолкнул его, много для него значит.       Нежно-розовый небосклон постепенно темнеет, уплывает за горизонт, и полный впечатлений день уступает место волшебной рождественской ночи. Работники весь день украшали дом хвоей и ветками омелы, и оттого ощущение праздника замирает на языке немного приторным привкусом ванильной пудры и кисловатой цедры.       Скоро должны приехать ребята.

***

      — Хани.       Минхо лежит на боку, подпирая ладонью голову. Яркий дневной свет очерчивает разбросанные по подушке чуть выцветшие пряди волос Джисона, который во сне мило дует щеки и сладко причмокивает губами. Он словно ребенок, за которым мама-Минхо пришел в детский сад после тихого часа, а Хан — любитель поспать днем.       Ли не может не улыбаться, смотря на своего парня. Как будто Джисон был создан для того, чтобы Минхо любил его до звездочек перед глазами и громких «ту-дум» в груди. Он осторожно протягивает руку, чтобы расправить спутавшиеся локоны, а Джисон, будто почувствовав его случайное прикосновение, чуть громче сопит.       — Джисони.       Младший сквозь дрему раздраженно стонет, заставляя Минхо сдавленно хихикнуть в подушку от умиления. Ну до чего же этот парень сводит его с ума. Хан дует губы и хмурится от более настойчивых прикосновений Ли, который легонько треплет его щечки и касается носа.       — Бельчонок, ну просыпайся.       — Не хочу.       Голос хриплый ото сна, на гласных срывается на свист. Джисон зажмуривается, поджимая губы, и спустя пару мгновений открывает глаза. Он щурится от яркого света, но веки не опускает, фокусируясь на лице Минхо.       — Врунишка.       — Я сейчас обратно усну, — ворчит он, выпячивая нижнюю губу.       Минхо двигается к нему ближе, обхватывая лицо ладонями, и несколько раз нежно касается своими губами его. Джисон, явно не ожидавший такой внезапной ласки, округляет свои большие глаза и цепляется пальцами за его футболку.       — Ты чего?       — Просто, — Минхо пожимает плечами и чуть отстраняется, заглядывая в ореховые омуты. — Люблю тебя.       Щеки Джисона трогает застенчивый румянец, и он тянет руки к шее Минхо, утыкаясь носом куда-то ему под подбородок, ощущая щекой глухие удары сердца в его груди. Это будоражит настолько, что Хан шумно выдыхает, задевая теплым потоком воздуха чувствительную шею Ли. Руки Минхо почти по-хозяйски ложатся на его лопатки, а кадык дергается от комка слюны, и Джисон на пару мгновений замирает. Он быстро цепляет глазами циферблат часов на тумбочке: половина одиннадцатого утра, к Чанбину они собираются ехать лишь вечером, так что времени у них полно.       — Я тоже тебя люблю, — он шепчет, невзначай касаясь губами тонкой кожи на шее Минхо.       Так нежно и ненавязчиво, что Минхо чуть крепче сжимает объятия, прижимая Джисона теснее к себе. В его руках Хан чувствует себя особенным, самым особенным во всем мире, потому что Минхо значит для него гораздо больше, чем он может об этом сказать — попросту не хватит слов. И, он уверен, старший думает так же.       Они нежатся в постели до самого обеда. Слова не нужны, все понятно и без них, поэтому они просто позволяют друг другу все, что угодно: обниматься до нехватки воздуха, слушать тихий раскатистый смех обоих, шептать в ухо всякие приятности, от которых мурашки по всему телу; краткие поцелуи, которыми Джисон осыпает прекрасное лицо Минхо, а тот в свою очередь щекочет его так, что едва слышные смешки обрываются громким хохотом младшего, из-за которого стекла в оконных рамах дребезжат.       — Ишь ты, какой громкий, — сетует Ли, когда Джисон из-за нехватки контроля слегка пинает его коленом по бедру.       Минхо смеется так же громко, как и Джисон, а потом резко прижимает его руки к матрасу, и Хан тихо взвизгивает от неожиданности. Ли нависает над ним, прожигает взглядом до костей и смотрит, смотрит своими кошачьими глазами. Хану от его взгляда холодно и горячо одновременно; он так шумно сглатывает, показывая нервозность, что Минхо лишь ухмыляется.       Их лица в паре десятков сантиметров друг от друга, худые ноги Джисона прижаты к кровати сильными объемными бедрами профессионального танцора, а в груди сердце пускается в дикий пляс, напоминающий неритмичные удары барабанов первобытных людей. Хан сам себя чувствует первобытным человеком, таким маленьким и беззащитным перед опасным хищником, который ходит вокруг, не нападает, будто выжидает, пока он первым не сорвется на бег или не совершит опрометчивый поступок. Минхо — как дикая кошка: рысь, пантера или гепард; он лишь заискивающе всматривается в лицо Джисона, будто пытается найти разгадку к какому-то сложному ребусу. Либо попросту ждет, когда Хан совершит тот самый опрометчивый поступок, чем загонит себя в еще более щекотливое положение.       И, черт возьми, Хан именно это и делает.       Он быстро облизывает губы и обхватывает запястьями сжимающие его кисти Минхо, и резко, насколько может, дергает его на себя. Ли, явно не ожидавший подвоха, падает прямо на него, и Джисон чуть толкает его вбок, мигом взбираясь сверху. Минхо, очевидно, сильнее его, поэтому Хану стоит огромных усилий, чтобы удержать рвущегося наружу зверя одним лишь своим весом. Но Минхо, кажется, это даже устраивает. Он рычит, откидывая голову на подушку, и взглядом говорит Джисону, чтобы тот продолжал.       Хан доволен тем, что ему удалось провернуть такую авантюру, и он хитро улыбается, глядя на Ли сверху вниз. Все-таки никогда раньше он такого не делал, а пока Минхо разрешает ему — почему бы и нет. Он тянет руки к его груди, опуская обе ладони. Натренированные мышцы под пальцами приятно пружинят, а в правую ладонь так отчаянно бьется сердце Минхо, что Джисон усмехается кончиками губ.       — Маленький дьяволенок, — томно выдыхает Ли, чуть прикрывая веки. Даже будучи практически обездвиженным, он умудряется выглядеть все так же восхитительно сексуально, как если бы он танцевал перед Джисоном в облегающих во всех нужных местах водолазке и узких черных джинсах.       — Учусь у лучших, — парирует Хан, плавно перемещая ладони к ключицам.       Воздух между ними с каждой секундой мучительно тяжелеет, как и взгляд Минхо, которым он смотрит на него снизу вверх. Джисон думает, что если в ближайшие несколько мгновений он не предпримет хоть что-нибудь, чтобы удержать дикую кошку на месте, его сожрут целиком. И даже не подавятся.       Прошло чуть больше месяца с тех пор, как они начали встречаться, и за этот короткий срок, к удивлению самого Джисона, он практически потерял всю свою стеснительность. Минхо удается смущать его только комплиментами и какими-то сентиментальными нежностями, но все, что касается более интимных моментов, давно переступило порог нормальности и какой-либо скованности. Оказывается, когда ты хочешь человека не только эмоционально, но и физически, и это взаимно, любые рамки раздвигаются настолько, что впору лишь мечтать.       Мечтать и воплощать эти мечты в жизнь.       Поэтому и больная поясница на следующий день после их первого (и незабываемого) секса постоянно отвлекает от того, что говорит Сонми-нуна — теперь его постоянный психотерапевт, — и заставляет погружаться в воспоминания, представлять перед собой влажную от пота челку Минхо, который целовал его всюду, куда мог дотянуться.       Поначалу они, конечно, пытались сдерживаться, ограничиваясь лишь поцелуями, которые иногда уходили чуть ниже пояса, но спустя каких-то пару недель оба поняли, что смысла утаивать свои желания друг от друга абсолютно никакого нет. Любое смущение отходило на задний план, когда Минхо вылизывал его шею, как кот, а Джисон в ответ без единого намека на зажатость стягивал со своего парня одежду.       И сейчас, сидя верхом на Минхо, Хан чувствует, как постепенно начинает дрожать тело старшего в предвкушении приятных утренних ласк, а собственный живот стягивает в узел возбуждение. Грудь Ли под ладонями с каждым вдохом вздымается чаще и выше, а губы приоткрываются, только чтобы поманить Джисона скользнувшим по ним юрким язычком.       — И кто из нас еще дьявол-искуситель? — спрашивает Хан насмешливо, слегка ерзая на бедрах Минхо, от чего танцор на какой-то миг забывает дышать. Джисон доволен своими проделками как никогда.       — Хочешь сегодня поменяться позициями? — внезапно в лоб спрашивает Минхо, и теперь уже наступает очередь Джисона шокировано уставиться на парня в ответ.       Ему же не послышалось?       Собственное сердце тяжело ухает в груди, разбивая хрупкий хрусталь уверенности и уступая место прежней скованности.       — Ты… Ты серьезно? — едва слышно спрашивает он, моля всех богов о том, чтобы это был плод его, э-э-э… очень бурного воображения.       —Да, вполне.       Минхо, пусть и улыбается своей невозможной кошачьей улыбкой, все же не шутит. У Джисона от его предложения узел возбуждения распространяется по другим участкам тела, заставляя кровь в артериях бурлить кипятком. Никогда прежде речи не заходило о чем-то подобном, и Хан не знает, как на это реагировать.       — Хен, я… — он не может подобрать слов, потому что в голове творится полный беспорядок, устроенный одной-единственной фразой. — Я не знаю…       — Все в порядке, если ты не хочешь. Можем вернуться к этому вопросу позже, я не настаиваю, — мягко улыбается Минхо, накрывая лежащие на его груди руки Джисона своими. Хан впервые за несколько недель чувствует себя растерянным, и не знает, что с этим делать. Это смущает.       — Хорошо, давай вернемся к этому поз… Боже, как тебе такое вообще в голову пришло? — удивляется он, наконец-то хоть немного беря себя в руки. — Это же… сумасшествие.       — Меня все устраивает, — пожимает плечами Минхо, нежно поглаживая костяшки пальцев Джисона. Эти движения успокаивают. — И знай, что если ты когда-нибудь захочешь попробовать, то я буду только за.       Щеки Джисона пунцовеют, едва перед глазами предстает картина того, как он трахает своего парня, и он спешит скрыть смущение ладонями. Минхо перехватывает его руки на полпути к лицу и плавно тянет на себя, впиваясь в губы практически невесомым поцелуем. Хан растворяется в нем, позволяет старшему перехватить инициативу, и очень скоро оказывается прижатым к упругому матрасу крепким телом. Внутренняя пружина сбавляет обороты, разжимается лишь от ощущения родных губ на своих собственных.       — У нас есть два часа, прежде чем Чанни-хен начнет нам звонить, — влажно шепчет Минхо в ухо Джисону, пока младший буквально задыхается от того, где гуляют цепкие руки его парня. — Как ты смотришь на то, чтобы провести это время с пользой для души и тела?       — Исключительно положительно.       Они есть друг у друга, и этого хватает для того, чтобы потерять всякий стыд и снять все предохранители, которые бы мешали им наслаждаться в полной мере их отношениями.

***

      Еле-еле теплый душ после горячего и очень громкого секса размаривает Джисона настолько, что впору вырубиться прямо в ванной. Он прикрывает глаза, подставляя лицо под довольно прохладные струи, и откидывается головой на плечо Минхо, стоящего позади. Тот совсем по-кошачьи фыркает и целует его в макушку, тут же размещая ладони на его животе.       — Бельчонок, заканчивай нежиться. Я понимаю, что тут классно, но для того, чтобы продолжить наше бренное существование и не быть убитыми нашим хеном, нужно позавтракать и собраться.       — Да-да… — сипло тянет Джисон почти сорванным горлом и думает о том, что после такого марафона, который они устроили с Минхо, сюрприз друзьям может накрыться медным тазом. Вспомнив об этом, он убирает голову с плеча Ли и, быстро чмокнув его в щеку, первым вылезает из ванны. — Нам нужно еще ко мне заехать.       — Зачем?       Ли ступает на влаговпитывающий коврик вслед за Джисоном, абсолютно не стесняясь своей наготы, и рассматривает начинающие наливаться фиолетовым засосы на плечах Хана, пока младший дергает с вешалки полотенце и неспешно промакивает влажную после душа кожу.       — Как это — зачем? А гитару забрать?       —Точно. Совсем забыл об этом.       После завершения всех банных процедур, в ходе которых Минхо успевает поставить еще один засос Джисону, прямо на самом видном месте — под подбородком, — они неторопливо готовят завтрак, состоящий преимущественно из кофе и тостов, и так же медленно едят. К трем часам, когда все дела по дому переделаны, Чан, наконец, звонит Минхо.       — Привет, голубки, — весело здоровается он, прекрасно зная, что Ли всегда ставит его звонки на громкую связь, чтобы слышал Джисон. Они одновременно бросают ему «привет, хен», и продолжают собираться. — Нет, ну ты посмотри на них, а. Вы — кошмар.       — Зато у меня есть секс, а у тебя нет, — хмыкает Минхо, за что тут же получает от Джисона хлопок по бедру.       — Вот же засранец, — беззлобно смеется Бан. — Ладно, проехали. Сонни, ты как, будешь сегодня петь?       — Надеюсь, — честно отвечает Джисон, даже понятия не имея, в состоянии его связки брать ре второй октавы или не совсем. — Надо распеться, а то, кажется, я себе голос сорвал.       — Минхо, ты что, не мог подождать до завтра?       — Какое завтра, хен? — Ли закатывает глаза, застегивая рубашку. — Дома у Чанбина? Чтобы его родители потом нас проклинали? Ну уж нет, спасибо.       — Так можно же и… Боже, какой ужас. Избавь меня от подробностей вашей личной жизни, пожалуйста.       — Не завидуй, хен, — смеется уже Джисон и, пока Чан не стал кричать на них за такие издевательства над его бедной психикой, нажимает кнопку отмены вызова.       Они встречаются все вместе спустя полтора часа у торгового центра, чтобы купить подарки. Ежегодная игра в тайного Санту теперь проходит в родительском доме Чанбина, да и компания у них расширилась в этом году за счет Феликса и девочек-припевочек Йеджи и Рюджин, которые решили, что наглость — второе счастье, и выпросили у Со разрешение прихватить с собой и Джису. В конце концов, Чанбин сдался, ведь тот памятный вечер после дня студента проходил именно в доме Джису (наличие у нее брата он игнорирует), так что зуб за зуб, как говорится.       Девушки стоят группкой втроем чуть поодаль от Чана, который что-то быстро тараторит откровенно скучающим Сынмину с Чонином. Хенджин рядом с самым младшим топчется на месте в ожидании остальных и то и дело бросает взгляд на огромное табло с часами на фасаде торгового центра.       Минхо и Джисон подходят к ним одновременно с Саной и Дахен и, переглянувшись с девушками, хихикают.       —Ну, наконец-то все в сборе, — констатирует Бан, и они все следуют за ним в многоэтажное здание, даже с улицы сверкающее рекламами.       Внутри все горит огнями подобно новогодней елке, фотографию которой Чанбин прислал в общий чат минут двадцать назад, пока Минхо с Джисоном ехали в такси. Изобилие разных магазинов и бутиков заставляет глаза разбегаться и второпях решать, какой подарок необходимо купить.       — Кому ты готовишь в этом году? — интересуется Джисон у Чонина, который задумчиво смотрит сквозь витрину на тонкие серебряные колечки не очень дорогого бренда.       — Хенджин-хену, — не отвлекаясь от созерцания украшений, отвечает младший, и Джисон хмыкает. — А ты?       — Феликсу.       Джисону жутко интересно, кто еще кого вытянул на их немного незапланированном сборе дома у Минхо позавчера. Было довольно поздно, поэтому Чанбина и Феликса никто не стал звать, и оставшихся двух кандидатов Сынмин написал им в личные сообщения. Хан знает, что друзья — настоящие партизаны, они ни в жизнь не раскроют ему таких секретов, и оттого ожидание подогревает в нем интерес пуще прежнего. Хорошо, что Ян не из тех, кому очень важно сохранить интригу в угоду неожиданным сюрпризам.       — Интересно, кому достался Чанбин? — мимоходом спрашивает Минхо, пока они поднимаются на эскалаторе на следующий этаж, где расположено множество самых разнообразных магазинов. Хан, например, без малейшего понятия о том, что подарить другу на Рождество, и пока его глаз не зацепится за что-нибудь, действительно достойное внимания, они отсюда не уйдут.       — Я думал, тебе, — Джисон удивляется, оглядываясь на старшего, который отрицательно мотает головой. — А у тебя тогда кто?       — Знаешь же, что не скажу, — Минхо улыбается и щелкает его по носу, и Джисон от неожиданности чуть не валится с движущихся ступенек вниз, но Ли вовремя его удерживает на месте. — Осторожнее.       Хан чмокает его в щеку в знак благодарности.       На следующем этаже тоже нет ничего, что бы могло заинтересовать Джисона, и он потихоньку начинает расстраиваться от этого факта. Хочется чего-то необычного, чего сам Феликс бы себе не купил, но нормально подумать над презентом за эти два дня он банально не успел. И причина этого вон, рядом идет, и улыбается так хитро-хитро, что аж тоска берет.       Остальные ребята разбредаются по всему ТЦ, и Джисон с Минхо остаются бродить вдвоем.       — Что же ему подарить…       У Хана никогда не было проблем с подарками, но в этот раз вся его бурная фантазия улетучилась куда-то далеко-далеко, уступив место растерянности и отсутствию малейших идей. Дарить что-то типа шарфа или теплого свитера с оленями, на его взгляд, слишком банально и избито. Они проходят пару десятков магазинов — канцелярские товары, несколько бутиков, даже парфюмерию, и Минхо, который уже давно отстрелялся с подарком, успевает заскучать. Остальные ребята пишут в чат по очереди, отчитываясь о покупках и спрашивая, долго ли оставшиеся будут ходить.       Джисон уже и сам начинает потихоньку уставать, потому что торговый центр огромный, и почти отчаивается найти хоть что-нибудь, когда на глаза ему попадается маленький магазин с серебряными украшениями. Взгляд сразу цепляется за что-то невообразимо красивое и одновременно нежное, и он заходит внутрь.       Серьга-подвеска с маленьким ловцом снов так заманчиво переливается серебром под белым светом ламп в витрине, что завороженный Джисон не может оторвать от нее взгляда. Она совершенно не вычурная, и перышко, свисающее с круга, всего лишь одно, но Хан сразу же решает: оно. Он быстро рассчитывается с продавцом, который поражен такому скорому выбору, и выходит к Минхо.       — Я так устал, — жалуется он своему парню, закидывая красиво упакованное в маленькую алую коробочку украшение в рюкзак.       — Сейчас поедем, — берет его за руку старший, и они вместе направляются к выходу из торгового центра.       В автобусе Джисон шмыгает мимо всех друзей в самый конец, на галерку, и устраивается у окна. Минхо садится рядом, улыбаясь краешком губ его детской непосредственности. Солнце клонится к закату, разливаясь по небу розово-фиолетовым. Полчаса — и они будут на месте.

***

      Елка ярко светится новогодними гирляндами, мигая золотом и отбрасывая причудливые тени на стены гостиной. Феликс как завороженный следит за этим, с ногами забравшись на диван и положив подбородок на подлокотник. Его глаза горят бликами от гирлянды, а в голове мыслей столько, что он на пару часов выпадает из реальности.       Предпраздничная суматоха к вечеру стихает, родители Чанбина отпускают всю прислугу по домам с маленькими, но приятными и полезными подарками, пока Ли залипает на яркие огни.       Поведение Чанбина после поцелуя ему анализировать не хочется. Мало ли, по какой причине вообще все это случилось… Для него значение имеет лишь то, что старший сам потянулся к нему. Невероятно волнующе. Сказочно. Волшебно. Будто сегодняшний праздник существует всего лишь для таких вот нежных, но страстных поцелуев, когда даже без слов ясно, что все только начинается. Что потом все будет хорошо.       Он уверен, что, когда Чанбин отойдет от произошедшего, они поговорят обо всем. Иначе Феликс больше не сможет сдерживать все чувства внутри, которые разрывают сердце и просят выхода. Ему хочется дарить эти чувства, выпустить их наружу, чтобы они расцвели алыми бутонами по зеленой траве, таким же контрастом с холодностью и одновременно притягательностью старшего. Контраст, который сияет ярче уличного фонаря, на свет которого Ликс летит словно мотылек.       Ли понимает, что пора отдирать свою задницу от, бесспорно, удобного и мягкого дивана, когда в прихожей разом становится очень громко и оживленно. Видимо, приехали остальные ребята, и он нехотя поднимается и выходит в коридор.       Их целая толпа: приехали не только их друзья, но и девочки. Феликс улыбается, наблюдая за воодушевленными лицами ребят, и он понимает, насколько сильно скучал по всему этому. Пусть в доме Чанбина скучать и не приходится, он все же привык быть частью студенческой жизни. Рюджин машет ему с конца коридора рукой, и он дарит ей ответную широкую улыбку.       — Привет, Ликси!       Джисон подлетает к нему со скоростью света и до хруста костей сжимает в своих объятиях. Феликс кряхтит, но обнимает друга в ответ.       — Привет, — смеется он, когда Хан отлипает от него и ныряет подмышку к Минхо. — Я по вам соскучился уже.       — Мы по вам тоже, — намекая и на Чанбина, говорит Сынмин, и тоже обнимает Феликса.       Все снимают верхнюю одежду, здороваются с четой Со и Даин (Чанбина нигде не видно), и постепенно перемещаются в гостиную, устраиваясь кто где. Комната большая и просторная, и всей ораве не составляет труда разместиться. Девчонки сразу же убегают на кухню, наперебой предлагая маме Чанбина свою помощь в готовке, но она уже и не нужна — все давным-давно готово и только ждет своего часа. На часах около восьми вечера, под потолком звучит «Happy New Year» Аббы, и Феликс потихоньку поднимает градус настроения до прежнего уровня.       Все прибывшие относят подарки к ели, которая стоит в углу, и подолгу задерживают взгляд на ней. Все-таки украсили они ее прекрасно, и Ли безумно гордится своей работой.       — Вау, какая красивая, — Чонин появляется из ниоткуда, кладя подбородок на плечо Феликса. Ли хихикает его детской непосредственности. — Кто украшал?       — Мы с Чанбин-хеном, — отвечает Яну Феликс, трепля его темные волосы.       Чонин обходит диван, на котором сидит Ли, и плюхается рядом, склоняя голову к его плечу. Он явно хочет что-то спросить, но не решается, и Феликс думает, что это забавно. Они так давно не виделись, а проводили время в месте еще давнее — тогда, когда они вдвоем с Хенджином пришли к нему смотреть фильм, — что Ли чувствует себя даже немного виноватым. Мысли были заняты совсем другим человеком.       — Как ты, Ликс-хен?       — Все в… порядке, — он обрывается на полуслове, потому что в гостиную входит Чанбин с довольно увесистой подарочной коробкой в руках.       Он переоделся в более праздничные вещи, — если джинсы и белую футболку можно считать праздничными, разумеется, — и даже в такой простой одежде все равно выглядит прекрасно. Он аккуратно опускает свою ношу рядом с грудой таких же пестрых и украшенных яркими лентами подарков и, неловко потирая руки о бедра, оглядывает всех, кто собрался в комнате.       Феликс не сводит с него взгляда. Вероятно, со стороны это смотрится нелепо, но ему все равно. Он слышит краем уха, как Чонин спрашивает что-то еще, но его глаза прикованы к легкой улыбке, которая растягивает губы Чанбина, когда он говорит о чем-то с Даин. Сердце трепещет белоснежными крыльями, которые одними взмахами разгоняют застоявшийся от израненных чувств воздух. Перья кружатся по всей гостиной, щекочут кожу ласковыми прикосновениями. По шее ползут легкие мурашки, когда Со едва цепляет взглядом Ликса и тут же обращает свое внимание на кого-то другого.       Феликс понимает. Понимает все: он давно не виделся с друзьями, которые хватают его под ручки и крутят в разные стороны, как будто он имидж сменил или выучил, наконец-то, английский. Но ведь и он не железный. Сколько они оба будут бегать друг от друга? Сколько будут прятать свои чувства? А, Ли уверен, Чанбин чувствует в ответ то же, что и Феликс.       Праздничный ужин пролетает мгновенно; Ликс даже не помнит, ел ли он что-нибудь, но, глядя в тарелку, понимает, что, по крайней мере, кусочек традиционной утки он все-таки отхватил. Его бокал с игристым вином наполовину пуст, значит, и алкоголь он пил. Странно, что он не чувствует себя хоть немного захмелевшим.       Слева от него сидит Даин, бросая на него острые взгляды из-под челки. Ее глаза мерцают огнями елочных гирлянд, и Ли не может сдержать улыбки, глядя на ее воодушевленное лицо.       — Нуна, что-то случилось? — окликает он ее, чуть наклоняясь, чтобы она услышала сквозь шум гостиной вперемежку с играющими новогодними песнями.       — Со мной? — она удивляется, пряча лукавую ухмылку за бокалом шампанского. — У меня все в порядке, как и обычно. А вот ты весь светишься.       Она смотрит на него прямо, с хитрым прищуром. Ли немного теряется от этого и не знает, куда деть руки, которые мигом становятся влажными. Он прячет ладони между бедер, разом чувствуя, как пунцовеют щеки. Стесняться старшей сестры Чанбина не входило в его планы.       — Да брось, нечего краснеть, — хихикает она, плавными движениями поглаживая его по спине. Ли немного расслабляется. Даин — настоящее сокровище. — Мой братец, конечно, тот еще подарочек, но и он умеет любить.       Феликс резко поднимает голову, с явным недоверием смотря в мерцающие глаза девушки, которая тепло ему улыбается. По позвоночнику проходится табун мурашек, заставляя его немного вздрогнуть.       Это значит, что она его приняла?..       — Нуна…       — Ты замечательный парень, Ликси, — она перебивает его, легко касаясь темных прядей на висках. — Если мой брат когда-нибудь будет счастлив, то он определенно выбрал правильного человека.       Сердце падает в пятки от ее искренности и честности. Ли явно не ожидал такого разговора, особенно сейчас, когда на часах без четверти полночь, а за столом стоит невообразимый галдеж его друзей и громко смеющихся родителей Чанбина. Они что-то громко обсуждают, совсем не обращая внимания на него и Даин. Может, это и к лучшему — нет лишних ушей.       — Спасибо…? — скорее спрашивает, чем утверждает. Но Феликсу и правда нужно уточнить.       — Считай, что я вас благословила, — Даин смеется, присоединяясь к и так довольно дикому гоготу в гостиной, и Ли тоже не сдерживает себя, жмурясь от смеха. Нуна треплет его по волосам.       Феликс бросает взгляд через стол, к противоположному краю, где сидит Чанбин. Он вовлечен в общее веселье, о чем-то смеется с сидящим по правую руку Джисоном, и выглядит совершенно беззаботным. Не таким спокойным и иногда мрачным, неприветливым, а живым. Настоящим. Не скрывающим эмоции под коркой льда, об которую можно было порезаться, а радостным, искренним, полным почти детского обаяния, с широкой улыбкой, с милым грудным смехом, который звенит в пустых бокалах.       Во что бы то ни стало Феликс хочет заполучить Чанбина себе, и ничто ему не помешает. Да, он думает эгоистично, но ни капельки не сомневается в своем решении.       Самые старшие из мужчин помогают убрать со стола и освободить место в гостиной. Феликс не в курсе, но, кажется, сейчас будет что-то происходить — судя по тому, как спешно сорвался куда-то в прихожую Джисон, а за ним и Минхо. Даин тоже куда-то испаряется, и парень от нечего делать садится все на тот же диван.       На котором еще несколько часов назад Чанбин целовал его, так исступленно, заставляя впитывать в себя запах цитрусовых, что голова кружилась.       Феликс отгоняет подальше эти мысли, а рядом как никогда кстати садится Йеджи, а рядом с ней и ее подруги. Ли бы и удивился этому, если бы не имел дел с главой студсовета ранее. Эта хитрая лисица, определенно, что-то задумала и в этот раз.       Верхний свет выключают, и комната вновь погружается в желтый полумрак, ярким пятном которого становится ель, светом гирлянд освещающая пирамидку подарков.       До полуночи каких-то несколько минут, и Феликс почему-то начинает понемногу волноваться. Откуда это волнение, он и сам понять не может. В груди закипает магма тревожного ожидания Нового года, готовая в любой момент взорваться и вытечь из вулкана горящими потоками раскаленной лавы. . Он оглядывает всех присутствующих немного нервным взглядом, который останавливается на застывшем в арочном проеме Джисоне с гитарой в руках.       С гитарой?..       Хан прокашливается, привлекая к себе внимание вмиг затихшей компании.       — Перед тем, как мы все набросимся друг на друга в нетерпении увидеть свои подарки, я хотел бы сыграть для вас всех песню.       Публика, сразу смекнувшая, что к чему, тут же разражается хлопками и свистом. Ликс хмыкает на это ребячество, ведь даже супружеская пара Со поддается веселию молодежи. Он приятно удивлен такому сюрпризу, ведь не ожидал такого. Атмосфера праздника пуще прежнего согревает своим теплом, а склонившая на его плечо голову Йеджи лишь усиливает это ощущение. Сердце в груди Ли оживленно стучит.       Джисон тем временем садится на мягкое бескаркасное кресло, которое ему любезно вытащил из закромов гостиной Со-старший, и мягко проводит пальцами по струнам, которые под его умелыми прикосновениями чуть скрипят.       — Хен, эта песня — для тебя.       Ли переводит взгляд на Минхо, который с такой любовью смотрит на своего парня, что хочется заулюлюкать прямо здесь. Джисон улыбается ему нежно, тепло, а глаза будто дарят Минхо поцелуй чистого восторга на расстоянии.       Феликс превращается в слух.       Хан перебирает аккорды один за другим неспешно, тихо, будто боится спугнуть то эфемерное чувство, которое зарождается в каждом присутствующем и пропитывает воздух своим очарованием. Мягкие тени неосторожны, Твои движения и настроения лезут под кожу. Нет, не спугнуть их раньше рассвета. Вместе уснуть под странные рифмы лунных сонетов. Навсегда. По влажным переулкам, в лучах ночного солнца, Гуляют наши мысли и шепчутся о чем-то. Не страшно, не проснутся и больше не печально, Какие чувства— такие тайны.       Голос Джисона высокий, сладкий, как мед, с красивым вибрато и нежными низами. Феликс не знает этой песни, поэтому вслушивается в слова, стараясь ничего не упустить. На душе так легко, будто кто-то забрал все переживания и заботы, отогнал их на задний план, уступив место только эмоциям и чувствам в чистом, первозданном виде. Сладкие брызги воспоминаний — Смелые, вдруг, летают вокруг, сбиваются в стаи. Мне б заманить их глубже куда-то И в кулаке, в твоем кулаке надежно запрятать. Навсегда.       Ли с трудом отрывает взгляд от порхающих над струнами пальцев Джисона и тут же цепляет глаза Чанбина, смотрящие на него в упор. Выражение лица старшего сложно понять; Феликс моргает пару раз, прежде чем улыбнуться ему краем губ. Люди смотрят в телескопы, Но только в лужах звезды ближе! Можно даже зачерпнуть ладонью. По влажным переулкам, в лучах ночного солнца, Гуляют наши мысли и шепчутся о чем-то. Не страшно не проснутся и больше не печально, Какие чувства — такие тайны.¹       С последними затихающими аккордами Феликс понимает: сейчас или никогда.       Когда в гостиной после воцарившейся на пару мгновений тишины слышатся аплодисменты впечатленных зрителей, он аккуратно отстраняет удобно умостившуюся на нем Йеджи, которая недовольно ворчит себе под нос, и направляется в сторону арки, взглядом прося Чанбина идти за ним. Ликс идет не оборачиваясь, и надеется, что Со последует за ним.       Старший нагоняет его прямо в арке, осторожно касаясь холодными пальцами запястья. Его ладонь обжигающе ледяная, но Ли не отстраняет руку, как сделал бы еще почти два месяца назад.       Они стоят друг напротив друга, как два истукана; разница в росте совсем крошечная, но Ли все равно приходится смотреть чуть-чуть сверху вниз. Расстояние между ними далеко не «расстояние поцелуя», но даже так Феликс может слышать, как тяжело бьется сердце в груди Чанбина, и ощущать, как его рука бережно разжимается, только чтобы взять его ладонь в свою.       Они не говорят ни слова. В гостиной стихийно слышатся смешки, а потом гитару, очевидно, передают в руки Сынмину, который начинает играть знакомые аккорды заслушанной до дыр песни, и Феликс улыбается, не сводя глаз с ресниц Чанбина, которые отбрасывают мелкие тени на нижние веки, и в тусклом освещении смуглая кожа Со смотрится потрясающе великолепно, будто его лепил древнегреческий скульптор…       Сынмин поет так же хорошо, как и Джисон, и ему вторит высокий девичий голосок, — вероятно, это Джису (Йеджи упоминала, что она учится на вокальном отделении), — и оба тембра так хорошо сочетаются между собой, что припев, построенный терциями и секстами, звучит еще более пленительно, затягивая сердце Феликса в неподвластную фантазии гармонию чувств. В начале дня Я наполнен тобой. Когда я был один, Я был бесполезным и беспокойным. Мой разум немного затуманен. Когда я слышу твой теплый голос, Детка, я влюбляюсь в тебя.²       —Омела!       Голос Минхо, перекрикивающий гитару, будоражит, заставляет вздрогнуть и заморгать часто-часто. Чанбин такой же всполошенный, и они синхронно поворачиваются ко всей честной компании.       Оказывается, когда на тебя пялится дюжина пар глаз, это может быть неловко.       — Что? — переспрашивает Чанбин, все еще не выпуская из рук пальцы Феликса.       — Омела, — объясняет сидящий под боком Минхо Джисон, указывая куда-то вверх над ними.       Феликс поднимает глаза вверх, замечая выстеленное по всей арке зеленое растение — символ Рождества. Тонкие веточки переплетаются на манер плюща, и одна накладывается на другую, создавая ощущение бесконечно тянущегося зеленого потока.       И тут-то Феликс вспоминает о маленькой, но очень особенной традиции. Это настолько нелепо и одновременно забавно, что хочется смеяться. Чанбин, судя по все еще не понимающему лицу, о ней совсем не в курсе, и Ли тихо хихикает.       — Хен.       Со чуть хмурит брови, задавая немой вопрос.       Мягкие голоса Джису и Сынмина наполняют нутро легкостью, и Феликс спускает на тормозах все свои чувства, когда делает крошечный шаг к старшему.       — Я тебя сейчас поцелую.       Чанбин делает судорожный вдох, когда Ли приближается вплотную. Феликсу безумно хочется подразнить старшего, но желание снова ощутить его мягкие губы на своих сильнее.       — Целуй.       Ли поднимает свободную руку, невесомо касаясь линии челюсти старшего, и прикрывает веки. Дыхание Чанбина все еще пахнет мандаринами, возвращая в воспоминания о закатном солнце, бросающем блики на щеки старшего, и Феликс накрывает его губы своими.       Лениво, почти на грани. Чанбин отвечает неторопливо, и Феликс почти задыхается от этого. Крепкая ладонь ложится на его талию, прижимая ближе, и Ли подчиняется, улыбаясь в губы Со. Пульс стучит в висках, а внутри — лишь желание запомнить этот поцелуй на всю оставшуюся жизнь. Феликс размыкает губы, наклоняя голову в сторону и меняя угол поцелуя, и слышит, как обрывается дыхание Чанбина. Язык старшего быстро мажет по нижней губе, и Ли не отказывает себе в удовольствии чуть прикусить его зубами.       Ему кажется, что так его не целовали никогда. Они как будто угадывают желания друг друга, понимают все без слов и даже без взглядов. Ладонь Чанбина ложится на его затылок, и он делает шаг в сторону Феликса, затем еще один, прижимая его лопатками к косяку арки. Ли обхватывает ладонями шею Со, краем сознания улавливая наизусть заученные строки, и дает волю чувствам. Они слишком долго копились внутри.       Чанбин отстраняется на секунду, только чтобы смахнуть мешающуюся челку Феликса со лба и огладить щеки с россыпью веснушек. Его глаза затуманены, и он вновь припадает губами ко рту Ли.       — Хен, ты мне нравишься, — невпопад говорит Феликс между короткими поцелуями, которыми Со осыпает его губы.       — Я знаю, — выдыхает он шепотом, целуя уголок губ, а затем несильно прикусывая нижнюю. — Ты мне тоже нравишься, Енбок.       Енбок.       Осколки сердца, разбитого давным-давно тем, чье имя Феликс сейчас и не вспомнит из-за сокрушительно свалившейся на голову взаимности, собираются воедино, будто восстают фениксом из пепла, жаром сжигая все на своем пути. Ли готов отдавать всего себя этим сильным рукам, сжимающим его крепко и нежно одновременно. Готов отдать себя во власть этих напористых губ, которые раз за разом распаляют внутри все больший пожар. Готов дарить свои ласку и заботу человеку, которому это действительно нужно; человеку, который боится привязаться к людям, но не побоялся полюбить его. Человеку, которого выбрало его сердце.       За окном поднимается снежная буря одновременно с последним перебором струн.       Рождество — действительно время волшебства.