Will you try to fix me?

Coldplay — Proof Ed Sheeran — Afterglow

      Глаза в глаза. Вспышки вокруг, то и дело норовящие забраться под одежду и прожечь кожу в нескольких местах. Горячий от поцелуев воздух, который полутьма затягивает в свои объятия.       Чанбин дышит глубоко, но не из-за нехватки воздуха. Всему виной волнение перед парнем, который стоит напротив. Руки Со лежат на его пояснице, немного отчаянно прижимая к себе. Взгляд Феликса подернут серебряной поволокой, спадающей на ресницы невидимым инеем¹. Чанбину хочется смахнуть его, но он лишь моргает, чтобы развеялось наваждение. Щеки младшего заалевшие, а чуть припухшие мягкие губы трогает застенчивая улыбка.       Со проводит подушечкой большого пальца по щеке Феликса, и его веснушки горят от соприкосновения с кожей. Ли такой красивый и уютный сейчас, что у Чанбина внутренности поджимаются.       Взаимность. Вихрь чувств, небрежным ветром колеблющий пушистые волосы. Метель на улице звучит в унисон с собственными мыслями, которые кружатся в голове и не могут сосредоточиться на чем-то одном.       — Такой красивый… — он выдыхает в губы Феликса, что все еще находятся в нескольких сантиметрах от его собственных. Младший моргает, чуть расслабляя сцепленные на шее Чанбина пальцы, от чего чувствительная кожа покрывается мурашками.       — Хен…       — Что?       — У тебя глаза светятся.       Со хмыкает, прислоняясь своим лбом к его, и закрывает глаза. Он жаждал этого момента так сильно, что не может поверить в реальность происходящего.       Чанбин не сразу понимает, что после исполнения песни гостиная затихает настолько, что слышно, как стучит сердце Феликса. Он не готов сейчас поворачиваться в сторону комнаты, потому что знает, что на них пялится добрая дюжина пар глаз. Это дико смущает, и он чувствует, как кончики ушей пунцовеют.       — Хен, давай не будем возвращаться обратно? — Ликс шепчет, даже немного хнычет, и Чанбин бесшумно смеется. Феликс до безумия милый. — Они все смотрят…       — Пусть смотрят, — еле слышно хихикает Чанбин, отстраняясь.       Со действительно не хочет сейчас вновь входить в гостиную. Он знает, что его теперь будут по крайне мере пару дней, а то и недель, преследовать насмешки от друзей, как и полагается в таких случаях. И он пока не готов держать удар, отбиваться от настойчивых приятелей, потому что знает — Джисон и Хенджин с вероятностью в четыреста процентов будут всюду совать свои носы и поддразнивать его по поводу Феликса. Поддержки ожидать стоит, возможно, только от Чана или Минхо, да и то не факт.       Чанбин крепче прижимает Ли к себе, обнимает, и Феликс кладет подбородок ему на плечо. Какой же он, все-таки, безумно теплый. Со кажется, что младшего можно использовать вместо одеяла, эффект будет тот же. Хотя слово «использовать» рядом с именем этого парня — кощунственное неуважение. Чанбин мысленно поправляет себя: Феликс такой теплый, что никакое одеяло не нужно — он согреет его своей горячей кожей. И, Со надеется, не только этим.       — Хен, — стреляет Феликс в него взглядом из-под мелко дрожащих ресниц. Чанбин чуть приподнимает брови, заставляя младшего продолжить. Но тот отчего-то колеблется, закусывает губу, прежде чем вздохнуть и озвучить, наконец, вопрос. — Помнишь, вечером… — он зажмуривается. Чанбину даже немного забавно наблюдать за тем, как младший смущается, и как на его конопатых щеках сгущается румянец. — Ну, когда мы на диване целовались… Помнишь, ты начал говорить что-то, а потом нуна тебя позвала?       Феликс открывает свои очи, теперь смотрит прямо в глаза, будто пытается заглянуть глубже, чем Чанбин ему позволяет. И Со, если честно, нравится эта игра в гляделки, пока он копается в воспоминаниях о прошедшем дне, выискивая нужный эпизод. Он отчаянно пытается не зацикливаться на самом моменте поцелуя, потому что слишком свеж он в памяти, все еще слишком будоражит его сознание, поэтому переключается на то, что он говорил. И, если честно, он совсем не помнит этого. Как будто участок мозга, отвечающий за хранение в памяти слов и фраз, если такой вообще существует, просто отключился.       — Помню, что начал говорить, но вот что — хороший вопрос, — честно признается он спустя несколько десятков секунд раздумий.       — Ты сказал: «можно я буду», — подсказывает ему Ли. Он сейчас похож на затаившегося зверя, который выследил свою жертву, и теперь прячется, выжидая идеальный момент для нападения. Чанбин чувствует себя добычей, но ему это даже нравится. — Что ты имел в виду?       Теперь Со вспоминает. Он действительно думал тогда о чем-то, что хотел бы делать вместе с Феликсом. Упрямый мозг все равно не дает ему верный вариант, и он хмурится, заставляя возможные ответы прокручиваться все быстрее.       — Кажется, я… Хм… Можно я буду касаться твоих веснушек?       Ли непонимающе смотрит на него в ответ, легкая морщинка залегает между бровей. Кажется, хищник, выжидающий свою жертву, упустил ее из виду. Чанбин немного пугается его реакции, потому что думает, что сказал что-то не то.       — Что-то не так?       — Ты действительно спрашиваешь об этом?       — Да.? — скорее спрашивает, чем утверждает Чанбин, и ему невдомек, о чем говорит Феликс.       — Хен, ты… Господи… — младший закатывает глаза. — Конечно, тебе можно касаться моих веснушек.       Со улыбается ему.       — Я думаю, тебе после всего можно касаться его везде.       Нарочито громкий голос Джисона бьет набатом по голове, и Чанбин резко поворачивается в сторону гостиной, быстро ища Хана взглядом. Тот обнаруживается прячущимся за спиной Минхо, который едва сдерживается, чтобы не засмеяться в голос, а его дрожащие плечи с головой выдают степень согласия с шуткой Джисона. Неудачной шуткой, сказал бы Чанбин.       Все присутствующие тоже еле-еле сдерживают гогот, и Со молится всем известным и неизвестным богам, чтобы его никто не трогал. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.       — Ну все, ладно, хватит там стоять, — зовет их Йеджи с противоположного конца комнаты. — Помиловались, теперь будьте добры вернуться.       Феликс хихикает где-то совсем рядом, и Чанбин смотрит на его морщинки вокруг глаз. Он так широко улыбается, что губы самого Со растягиваются только при взгляде на это радостное лицо.       Енбок.       Теперь его Енбок.       — Поговорим после всего этого?       — Хорошо.       Чанбин крепко держит маленькую теплую ладошку Феликса в своей. Они проходят в комнату, переступая вытянутые на ковре ноги других ребят, и старший попутно ловит мягкие улыбки своих родителей. Он незаметно кивает им в ответ, и в груди как будто цветы распускаются. Пусть за окном холодный декабрь, внутри наступила самая настоящая весна.       Они садятся прямо на пушистый ковер, поближе к Минхо и Джисону, которые адресуют Чанбину такие ухмылки, что он двести шестой раз за вечер жалеет о том, что вообще поддержал затею провести Рождество всем вместе в его доме.       Феликс склоняет голову на его плечо, и Чанбин забывает, как дышать. Казалось бы, совершенно обыденный жест, да и не раз уже младший это делал, но теперь, когда почти все между ними решилось (Чанбин правда надеется, что после празднования они останутся наедине и поговорят обо всем), это ощущается немного иначе. Рюджин говорит что-то о Тайном Санте, но Со слушает ее вполуха. Он протягивает руку к волосам Ли, проводит пальцами между шелковистых прядей. Феликс чуть ерзает на месте, устраиваясь удобнее, и даже немного мурлычет, как котенок. Со хмыкает на эти очаровательные звуки, и, наконец, поднимает глаза.       Подарки под елью постепенно начинают исчезать, а оживленные или сконфуженные крайней оригинальностью ребята получают свою «порцию» радости. Чанбин не особо следит за тем, кто, что и кому подарил, подмечает все на автомате. Он слишком хорошо чувствует и ощущает себя сейчас, чтобы размениваться на такие незначительные детали.       Кто-то дарит кому-то кружку со сделанной на заказ печатью, кто-то — какие-то не особо ценные безделушки. Чанбин наблюдает за тем, как алеют уши Чонина и как он ерзает на месте, когда Хенджин берет в руки маленькую коробочку, завернутую в синюю подарочную бумагу, и разрывает ее. Внутри на цветном серпантине лежит тонкое серебряное колечко, на которое Хван пялится некоторое время, а после поднимает взгляд к макнэ, который от волнения кусает губы. Чанбин думает, что это забавно. Кажется, не только между ними с Феликсом сегодня состоится разговор «по душам».       Со перестает обращать внимание на этих двоих, ощущая, каким тяжелым становится собственное дыхание. Он не понимает, от чего внутри накапливается волнение, пока спокойно дышащий под боком Енбок не поднимает голову и не целует его в щеку.       Внезапно и очень приятно.       Чанбин таращится на него в ответ, пока в глазах младшего искрами вспыхивает озорство, такое чистое и искреннее, что он даже пугается. Он почти не знаком с этой стороной Феликса, но уже хочет поближе ее узнать. Искры слегка затухают, перестают слепить глаза, и Со задерживает дыхание. Кажется, Ли не такой простой, как кажется на первый взгляд.       Хотя он никогда не считал его каким-то обычным мальчишкой, вовсе нет. Просто он совершенно точно не знает о том, какой Ликс на самом деле. И это заставляет волосы на затылке зашевелиться, потому что он в душе не чает, сколько сюрпризов принесет ему знакомство, а, возможно, и что-то большее, с этим парнем.       С правой стороны слышится тяжелый вздох, принадлежащий, очевидно, самому старшему из их разношерстной компании. Лицо Чана выражает что-то среднее между раздражением, усталостью и вселенским пофигизмом, и Чанбин переглядывается с Минхо, ухмыляющимся так хитро, что даже пресловутые лисы позавидовали бы.       — Прошел всего месяц с тех пор, как эти, — Бан указывает на Минхо и Джисона, — начали встречаться, и теперь Чанбин с Феликсом туда же. Господи, избавь меня от этих сладких парочек, иначе я не выдержу и выйду в окно…       — Что, хен, дрочить в одну харю уже не комильфо?       Звук в комнате резко затихает, а в следующую секунду все присутствующие взрываются оглушительным гоготом, и даже родители Со посмеиваются в кулаки. Не смеется только Чан.       — Сынмин, беги, пока он не пришел в себя, — советует Хенджин Киму, задавшему такой провокационный вопрос, сражаясь с самим собой, чтобы не сорваться на тот самый смех, от которого обычно начинает болеть живот.       Парень, очевидно довольный своей выходкой, тем не менее, пускается в бега, со скоростью падающего на Землю астероида перепрыгивая через всевозможные препятствия на своем пути, и убегает куда-то наверх.       — Видел Бог, я держал себя в руках, — шумно вдыхает и выдыхает Чан с закрытыми глазами, а потом, обведя грозным взглядом всех в гостиной, встает и медленно следует к лестницам, очевидно, собираясь научить Сынмина манерам.       Все взрываются диким хохотом, едва Бан скрывается в темноте коридора. У Чанбина грудь вибрирует от еле сдерживаемого смеха. Феликс смеется до слез в глазах, которые смахивает своими крошечными пальчиками.       — Ладно, давайте вернемся к нашим баранам, — отсмеявшись, говорит Йеджи. Она — следующая на очереди забирать свой подарок, и гул гостиной потихоньку затухает под ее строгим прищуром.       Адресованная ей коробка пестрая, как цветочная поляна, и подписана аккуратным почерком — очевидно, девичьим. Она с жутким любопытством вертит ее во все стороны, чуть подбрасывает, прислушиваясь к звукам изнутри. Чанбин думает о том, что люди любят получать подарки. Сам он предпочитает их дарить, чтобы видеть реакцию человека, смотреть, как он радуется, ведь от этих эмоций на душе тоже становится тепло — угадал, сделал счастливее, вместе с подарком дал почувствовать себя ребенком. Дети больше взрослых любят узнавать новое, особенно если это новое — только для них.       Йеджи сейчас похожа на маленькую девочку со слегка высунутым языком и блестящими от предвкушения глазами, аккуратно развязывая фигурный бант. Коробка не такая большая, но увестистая, и даже Со интересно, что спрятано за яркой упаковкой. Внутри одной коробки оказывается еще одна, на которой лежит самодельная открытка. Йеджи читает написанное про себя, мягко улыбаясь строкам, и затем разворачивает вторую коробку.       — Винное мыло? — вслух спрашивает она, поворачиваясь, почему-то, к Рюджин.       Та смущенно улыбается — видимо, как она ни старалась, ее все равно вычислили.       — Я узнаю твой почерк из тысячи, Рю, — смеется девушка и обнимает подругу. — Спасибо.       Это довольно мило, думает Чанбин. Его очередь забирать свое еще не пришла, да и он не сильно спешит с этим. Йеджи говорит Феликсу, чтобы он шел следующим.       Парень нехотя отстраняется от Со, на четвереньках ползя к ели. Он довольно долго ищет свой подарок среди кучи других, и им оказывается меленькая алая коробка, скромно украшенная стикером, рисунок которого Чанбин с этого расстояния рассмотреть не может. Ли мажет взглядом по гостиной, но не замечает ничьего подозрительного поведения, и срывает обертку.       — Вау… — ахает он, отставляя коробочку к остальным, а в его ладони Чанбин видит что-то серебряное, но такое миниатюрное, что с его расстояния не рассмотреть.       Феликс вдруг вытаскивает серьгу-колечко из левого уха, кладет ее поодаль, и на ее место вешает что-то другое.       — Покажи, — нетерпеливо ерзает на месте Джисон, и Со догадывается, чьих рук дело.       Енбок поворачивается к ним радостный, с улыбкой во все тридцать два, и глазами-щелочками. С аккуратной мочки свисает серьга-протяжка, на конце которой висит перышко. Чанбин тихо охает, потому что украшение очень подходит ему, его образу, как будто является дополнением его сущности, очаровывает еще больше.       — Красиво, — выдыхает он, и все с ним соглашаются.       Феликсу слишком нравится подарок, чтобы наблюдать за тем, как самодовольно улыбается Хан, но это замечает Чанбин. Он думает, что Джисон подобрал ему идеальный подарок. Ликс возвращается на свое насиженное место — у него под боком, и Со закидывает руку ему на плечо.       Это так странно теперь — сидеть, обнявшись, как будто так должно быть, как будто он искал это ощущение всю свою жизнь, и теперь не может поверить в реальность происходящего. Трепещущее чувство между ребрами, щекочущее его легкие и грудную клетку, заставляя кружиться голову.       Он ощущает себя пьяным, хотя выпил совсем немного, и это точно не из-за алкоголя. По телу будто рассыпается волшебная пыль, убаюкивающая бдительность и усиливающая тактильные ощущения от соприкосновения с горячей кожей Феликса, который бездумно водит пальцами по его бедру и глупо, но счастливо улыбается.       Он перехватывает взгляды родителей с противоположной стороны комнаты, такие нежные и спокойные, и у него перед глазами встает утренняя сцена с признанием. У него самые лучшие родители в мире.       Где-то между делом возвращается с погони Чан, а за ним в комнату заходит Сынмин с максимально коварной и довольной ухмылкой. Горка подарков с каждым человеком все уменьшается, и, когда там остается всего две коробки, не сильно габаритные, но и не маленькие, Чанбин решает, что настал час и ему забрать свое. Он понятия не имеет, от кого может быть презент, да и не важно это, ведь сама суть игры заключается в анонимности.       Сбоку на оберточной бумаге терракотового цвета наклеен стикер, по форме похожий на тот, что был на коробке Феликса, но изображение этого он теперь видит ясно: это мультяшный цыпленок. Он не уверен, но, кажется, его зовут Твити. Он разворачивает бумагу, чтобы не разорвать ее, откладывает в сторону, и, закусив губу от предвкушения, поднимает крышку.       Внутри на тонких кадмиевых полосках смятой бумаги лежит пленочный фотоаппарат, а рядом — открытка темно-бордового цвета. Чанбин не может поверить своим глазам, потому что, во-первых, это очень крутой подарок, пусть и не самый дорогой — такие продают на барахолках забавные старички-фотолюбители, а, во-вторых, ему очень нравится. Кто мог подарить такое сокровище, он понятия не имеет.       — Ух ты, — ахает Хенджин, в мгновение ока оказываясь рядом и заглядывая ему через плечо. — Это же Leica M3²! В Корее таких не так и много, и вау… Кто бы его ни подарил, он настоящий знаток своего дела.       Фотоаппарат действительно выглядит очень устаревшим, потрепанным временем, но очень стильным — сейчас ведь возвращается мода на старые, винтажные вещи. Чанбин понятия не имеет, что за абракадабру произнес Хенджин, но, раз он знает модель этого устройства, значит, неплохо осведомлен о том, какую ценность оно представляет для фотографа.       Чанбин не может налюбоваться красотой такого раритета, которому, чисто навскидку, около пятидесяти лет? Он не берется утверждать; надо будет поискать информацию в интернете. Он вспоминает, что в коробке лежит еще открытка, и откладывает аппарат в сторону. Он раскрывает ее, чтобы прочесть: Чанбин-хен, с Рождеством! Я не знал, что ты любишь помимо музыки, поэтому решил, что лейка тебе понравится. И, эм… на дне коробки лежит письмо, прочти его, пожалуйста       Со слегка удивлен последним предложением, и, пока его глаза опускаются на самую нижнюю надпись, он догадывается, кто адресант. Я знаю, что это анонимная игра, но хочу, чтобы ты знал, от кого подарок. Это Феликс       Чанбин почти не сомневался в этом, но достаточно заинтригован содержанием письма. Что Енбок мог там написать? Он раздвигает кадмиевые бумажки и видит сложенный вчетверо лист А4.       — Хен, стой, — застенчиво окликает его Феликс из-за спины, и Со оборачивается.       Парень смотрит на него почти по-щенячьи, с поджатыми губами. Чанбин вздергивает брови.       — Не читай, пожалуйста… Не сейчас.       Со в замешательстве глядит на него в ответ, и гостиная погружается в неловкую тишину, будто происходит что-то, что не предназначено для посторонних глаз. Искорки в очах Феликса шепчут ему, что читать, и правда, не стоит сейчас.       — А когда же мне прочесть его? — задает он самый логичный, по его мнению, вопрос.       — Потом как-нибудь, — неопределенно отвечает Ли, улыбаясь. Чанбин прищуривается, но, раз парень просит его повременить, то он так и сделает.       — Хорошо, будь по-твоему.       — Вы что тут устроили? Что за тайны Мадридского двора? — не без любопытства интересуется вездесущий Джисон, за что получает легкий щелбан от Чанбина.       — Меньше знаешь — крепче спишь.       Дружеские перепалки, подколы, шутки — все это так нравится Чанбину, что он не замечает, как быстро пролетает время, и большие часы на стене, выполненные в технике «Тиффани»³ в форме паутины, которые им подарил один хороший знакомый отца по старой дружбе, показывают половину третьего ночи. Девчонки еще час назад, попросив прощения у всех, и особенно у супругов Со, уехали на такси домой к Джису, чтобы продолжить празднование в сугубо женской компании.       Младшие откровенно зевают. Чонин дремлет на плече у Хенджина, обхватив его руку, Сынмин с трудом держит глаза открытыми. Чанбин и сам устал от недосыпа. И только вечно заводной, как юла, Джисон, подначивающий Минхо и Феликса играть в какие-то пьяные игры, правила к которым придумывает на ходу, не хочет спать от слова совсем. И, если Минхо участвует в этой непотребщине чисто из-за нежелания оставлять Хана в таком взбудораженном состоянии, то Феликс, наоборот, с энтузиазмом и горящими нездоровым блеском глазами внимает всему, что говорит Джисон. Чанбину и смешно, и хочется оттащить неуемного парня подальше, а то мало ли, что может учудить заводной моторчик с его… хм… парнем? Они пообещали друг другу поговорить после праздника, и Чанбин очень этого хочет, но понимает, что, скорее всего, это будет не сейчас, а граздо позже — например, днем, когда они проснутся.       Родители тоже уходят спать, попросив Даин и Чанбина показать гостям их комнаты. Со наблюдает за тем, как Чан тихо говорит о чем-то с Хенджином и постепенно засыпающим Сынмином, и ловит себя на мысли, что ему сейчас очень хорошо. Он в кругу друзей, которые приехали в его дом далеко за пределы Сеула, разделяют с ним тепло домашнего уюта, наслаждаются каждой минутой вместе. Его внезапно захлестывает нежность и любовь, и он который раз за последние несколько часов не может понять, откуда в нем столько положительных чувств, которых не было раньше.       Он цепляет взглядом улыбающееся лицо Феликса, и сердце пропускает удар. Вот он, ответ, так близко. Тот, кто пробудил в нем эти чувства, достал их из недр души. Он и до этого момента думал о том, как поменялась его жизнь после появления в ней Ли, а теперь это осознание еще ярче отпечатывается в подкорке. Фантастика.       Еще через полчаса, когда даже возбужденный праздником Джисон начинает клевать носом, Чанбин решает, что пора отправлять всех спать. Даин, копавшаяся в телефоне на диване, перехватывает его взгляд и, не говоря ни слова, поднимается и уводит пьяных в стельку Минхо и Джисона в комнату на первом этаже. Ему даже не нужно было ничего говорить, сестра поняла все сама. Со который раз думает о том, что у него самая лучшая семья.       — Можно я посплю на коврике в гостиной? — хнычет Хан заплетающимся языком.       — Нет, Джисон-и, — мягко отшивает его Даин, и Чанбин слышит ее тихий смешок.       — Но он такой мя-а-агкий и пуши-и-истый… — не унимается Джисон. Они втроем заворачивают за поворот, поэтому ответ сестры Со уже не слышит.       Чан изъявляет желание поспать здесь на диване. В отличии от Джисона, он ценит комфорт выше какого-то «прикольно, там ворсинки», и Чанбин разрешает ему.       — Хен, можно я буду ночевать сегодня у тебя? — жалостливым тоном спрашивает Феликс, для увеличения эффекта выпячивая нижнюю губу, как пятилетка. И как ему отказать, спрашивается?       — Ладно, что с тобой делать…       Хенджина и Чонина он отправляет спать в комнату, где до этого обитал Ликс, а Сынмина — в отдельную гостевую, маленькую, но довольно приятную. Еще минут сорок уходит на то, чтобы расстелить везде свежее постельное белье, благо им с Даин в этом помогают Феликс и Чан, потому что остальные уже не в состоянии что-либо делать, и оттого работа идет быстрее. Чанбин, правда, чуть не наворачивается со стула в кладовой, пока тянется за постелью, но его вовремя возвращает на место Бан.       К четырем часам утра, жутко уставший, но определенно умиротворенный, Чанбин тащится в ванную комнату после того, как оттуда выходит пахнущий свежим лаймом Феликс. Теплые струи, разморившие тело, почти убаюкивают его. Он переодевается в пижамные штаны и долго думает, стоит ли надевать футболку, ведь Ли и так горячий.       А потом перед глазами встает весьма пикантная картина, и он, хлопая себя по щекам, торопится натянуть верх.       Вы еще не начали встречаться, а ты уже о таком думаешь.       Чанбин сильно встряхивает головой, чтобы прогнать навязчивые мысли и картинки, и капли воды с влажных волос разлетаются в разные стороны. Спокойно.       Он заходит в свою комнату. Внутри темно, хоть глаз выколи; шторы почти полностью задернуты, и единственным источником света служит тусклый экран смартфона Феликса, освещающий его лицо. Он укутан в одеяло по самый нос и почти засыпает, но, видимо, решил дождаться Со. Чанбин откидывает край одеяла и устраивается рядом с парнем, который тут же откладывает телефон на прикроватную тумбу. Это немного странно, потому что происходит впервые, и он чувствует некую неловкость. Она осязаемая, протяни руку — и поймаешь ее за хвост; Феликс, судя по слегка прерывистому дыханию, которое никак не удается утихомирить, с ним солидарен. Они молчат, и тишина бьет набатом по голове, как большим молотом по наковальне.       — Феликс…       — Хен, я…       Они начинают одновременно, повернув друг к другу головы, и спустя пару секунд осознания хором смеются. Неловкость и напряжение таят, согретые их дыханием.       — Ты первый, — делает знак рукой Чанбин, и Ли, что удивительно, не кокетничает, а кивает и говорит сам. Со закатил бы глаза, если бы он начал в шутку препираться, потому что подобное его вымораживает до коликов в животе.       — Я хотел сказать тебе спасибо за сегодня, — он тепло улыбается, и серьга-перышко, при детальном рассмотрении оказавшаяся не просто пером, а маленьким ловцом снов с бирюзовым камешком посередине, качается из стороны в сторону. — Я так давно не праздновал Рождество в кругу семьи, и этот день… Я будто оказался в сказке, серьезно. Как будто магия какая-то, ей-богу… Настоящее Рождество. Так что да, спасибо большое, и тебе, и ребятам, и особенно твоим родителям. Я им по гроб жизни буду должен.       Где-то в середине его речи Чанбин будто по инерции находит его руку и несильно сжимает своей. Это так естественно — касаться его без страха, без напряженного ожидания, что будет дальше. Он слушает внимательно, и расцветшие утром цветы начинают источать благовонный аромат.       Фантастика.       Ему кажется, что вокруг летают маленькие купидончики.       — Я рад, что тебе понравилось. На самом деле, у меня весь день как в тумане, — честно делится с ним Со, и это ни разу не преувеличение. — Утром у меня был разговор с родителями, который, как бы правильно выразиться… Очень помог мне поверить в себя и в них тоже. Потом эта беготня с украшением елки, отовсюду пахло цитрусами, корицей и ванилью — самые настоящие запахи Рождества, и я думал, что в какой-нибудь части Гарри Поттера. Знаешь, где-нибудь дома у Уизли, всей честной компанией…       — Да-да, у меня то же самое! — едва не перебивает Феликс, а глаза его горят знакомыми лукавыми искрами, грозящимися вновь разжечь костер. — Я тоже подумал о них. Твоя мама чем-то напоминает Мисс Уизли.       Он смущенно хихикает, и этот смех в половину пятого утра звучит так правильно, так по-домашнему, что Чанбин не сдерживает секундный порыв и тянется к Феликсу, чтобы его обнять. Младший пахнет его гелем для душа, еще слегка влажные волосы холодно касаются его горячих щек, а сбившееся вмиг дыхание, пунктирным ритмом отбивающееся от голой кожи, будоражит внутренности не хуже поцелуя под омелой.       — Ты чего?.. — шепотом, будто боится спугнуть, спрашивает Феликс, и ныряет в его объятия.       — Не знаю… Правда, не знаю.       Ли хмыкает, укладывая подбородок ему на плечо. Чанбин закрывает глаза. Они сидят так несколько минут, хотя ему кажется, что проходит пара часов, прежде чем Енбок так же шепотом говорит:       — Давай спать.       Чанбин нехотя соглашается, отстраняясь. Они укладываются поудобнее, но на некотором расстоянии. Снова подкрадывается неловкость, а затем Феликс придвигается ближе, закидывает на него ногу, а Со, будто только этого и ждал, придвигает его за шею ближе, так, что голова младшего теперь лежит на его плече.       — Так-то лучше, — хмыкает он, а затем: — Поговорим обо всем завтра, ладно? Я думаю, мы оба устали за день, чтобы еще и откровенничать о чем-то…       — Окей.       — Окей, — вторит он.       Они засыпают.

***

      Дневной, по-настоящему зимний солнечный свет пробивается сквозь неплотно задернутые шторы. По канону, единственный пробивающийся луч светит прямо в глаза Феликсу. Он морщится во сне, отворачивается, хмурится, но от настойчивого лучика спрятаться никак не получается. Единственным решением, которое его сонный мозг в состоянии принять — перевернуться на спину и, уткнувшись в шею Чанбину, пролежать так до самого пробуждения, что Ли и делает. Правда, сна больше ни в одном глазу, и он мысленно стонет, чтобы резкими звуками не разбудить крепко спящего Со. Он чуть поворачивает голову, и его нос почти задевает щеку старшего. Его безмятежное выражение лица вызывает улыбку. Такой… такой. Ему нравится проснуться рядом с Чанбином, чувствовать его руку поперек талии.       Он лежит так около часа; шея немного затекает от одной позы. За это время он уже раз десять успел пересчитать все ресницы Чанбина, столько же раз сбиться и начать вновь. Это как считать овец в попытке уснуть, только немного по-другому. Феликсу нравится.       Когда за дверью, ведущей в коридор, начинается движение, просыпается и Чанбин. Он так резко открывает глаза, что Феликс вздрагивает и долго моргает.       — Доброе утро, — тихо здоровается Ликс.       — У тебя такой красивый голос с утра, — ни с того ни с сего выпаливает старший, вгоняя младшего в легкий румянец. — Хриплый такой.       — С… спасибо, — нерешительно благодарит Феликс. Что на него нашло?       — Как спалось?       — Лучше всех.       — И мне тоже. Пойдем вниз, там наверняка уже завтрак готов.       В доме, и правда, уже вступил в права новый день — из кухни доносятся умопомрачительные ароматы, а с лестниц в гостиную стекаются все участники вчерашнего мракобесия.       — Ура, похмельный завтрак! — слишком громко для своего состояния выкрикивает Джисон, тут же хватаясь за больную голову и прислоняясь к Минхо, который с видом мученика приголубливает несчастного возлюбленного. Феликс хихикает — он, хоть и участвовал вчера в их непонятной алкогольной игре, больше симулировал глотки, чем правда пил, потому что знал: с утра будет худо.       Они все рассаживаются за длинным столом в столовой и принимаются за еду. В воздухе — легкий гул голосов, обсуждающих прошедший праздник, полученные подарки и пожелания счастливого Нового года. С губ Феликса все утро не сходит глупая улыбка.       Поговорим обо всем завтра, ладно?       Он помнит, что сегодня им с Чанбином предстоит долгий разговор, и от этого волнение поднимается в грудной клетке подобно цунами. Вот-вот — и гигантская волна к чертям снесет его мнимое спокойствие.       За столом Джисон много жалуется, а Хенджин с Чонином подозрительно притихшие. Енбок еще вчера заметил, что между ними что-то происходит, но думает, что, если они захотят, то все обо всем узнают. Всему свое время. Чан многострадально закатывает глаза.       На голой стене висят забавные часы в форме сковороды и с огромной яичницей посередине. Он думает, что они забавные. Кажется, все часы в этом доме — какие-то особенные: он еще в первые дни после приезда сюда заметил в гостиной большую паутину, а в комнате у Чанбина циферблат расположен прямо на стене.       Завтрак очень долгий, но никто на это не жалуется — наоборот, все воодушевлены таким большим количеством людей за одним столом, ведь в хорошей компании любое блюдо становится в сто раз вкуснее и аппетитнее.       Наконец, когда все потихоньку покидают столовую, и остаются сидеть лишь Чанбин с Феликсом, внутренний покой, который младший заимел за время трапезы, быстро утекает сквозь пальцы, оставляя после себя смесь из разных эмоций, которые ворочаются из угла в угол его тонкой душевной организации.       Они сидят в тишине некоторое время, за которое ладошки Ли покрываются липким потом.       — Я забыл вчера тебе сказать, — подает голос Чанбин, поднимая голову от сосредоточенного разглядывания собственных тапочек со смешными мордами свинок.       — Д… да? — Феликс еще больше напрягается.       — Ты едешь с нами в поездку на Чеджу.       — Что?!