Will you try to fix me?

Jacob Lee — I Belong to You (Philosophical Sessions) Jacob Lee — I Still Know You (Philosophical Sessions)

      Феликс не может поверить своим ушам. Неужели он ослышался?       Чанбин смотрит на него с полуулыбкой, очевидно довольный реакцией. На его вопль из-за поворота высовывается любопытная мордашка Джисона, который озадаченно смотрит на Ли, что слишком шокирован, чтобы реагировать на него.       Феликс поедет на Чеджу? Серьезно? Даже после того, как получил травму и не смог отстоять свое место в поездке выступлением на рождественском концерте? Что-то из области фантастики.       — Но… Каким образом? — недоумение, он уверен, отпечатывается на его лице очень ярко. — Я же не…       Чанбин смотрит на него сверху вниз добродушно и слегка снисходительно, через силу сдерживая улыбку. Его живые глаза, с нежностью смотрящие на него, обезоруживают. Замешательство вперемешку с радостным ожиданием, поднимающимся со дна водоворота феликсовых чувств, заглатывает с головой. Он может лишь хлопать глазами, неверяще уставившись на Со.       — Если ты думаешь, что связи в этом университете есть только у принцессы Хван, то сильно ошибаешься, — хмыкает Чанбин, самодовольно отворачиваясь к окну и подавляя смешок. — Просто не задавай лишних вопросов и доверься мне.       Феликс опускает глаза на сложенные на коленях руки, чтобы полностью осознать новость, которой огорошил его старший.       Часы в форме сковороды с яичницей, которые так нравятся парню, слишком громко тикают.       Так. Ты едешь с ребятами на Чеджу. Выдыхай.       — Я в шоке, — наконец, говорит Ли, поднимая голову и смотря на теперь широко улыбающегося Чанбина. — С… спасибо.       — Это должен был быть подарок на праздник, но я упустил идеальный момент для того, чтобы сказать об этом. Кстати, мы выезжаем завтра.       — Что?!

***

      Ко второй половине дня все гости, за исключением самого Феликса, засобирались домой. Он видел, как Чанбин порывался несколько раз перекинуться парой слов с Хенджином, который делает вид, что не бегает от него по всему дому — точнее, от разговора. Минхо и Джисон уезжают последними.       — Ты смотри, береги его, — картинно смахивает невидимые слезы Хан, обхватив руку своего парня, традиционно закатывающего глаза на его привычное поведение. Как всегда.       — Да уж буду, буду, — хихикает Со, сжимая пальцы Ликса за спиной. Это так непривычно, но до боли приятно, что щеки Ли робко алеют.       — Ну вы посмотрите, он уже растаял, — улюлюкает Джисон, не прекращая выступление в театре одного актера. — Ах, как мало нужно для счастья…       — Ну, если бы он собирался тупить еще дольше, я своими руками запер бы их в кладовке на третьем этаже универа возле женского туалета, — Минхо пронзает взглядом Со, который от его острых глаз съеживается. — И кто знает, что бы я там приготовил…       — Так, все, достаточно! — почти запинается на слове «достаточно» Джисон, утаскивая благоверного на улицу и, крича что-то среднее между «он шутит!» и «пока!», захлопывает за ними входную дверь.       Феликса складывает пополам от смеха. Он не нарочно выпускает руку Чанбина из своей, пока хватается за коленки и ржет на весь дом. Эти двое вместе — адская смесь.       Когда он, отсмеявшись, выпрямляется и сквозь выступившие слезы смотрит на Со, тот внезапно сгребает его в охапку и сжимает в медвежьих объятиях. Ли оторопело хватается пальцами за его футболку на спине.       — Хен, ты чего?       — Подумал только что о том, что бы приготовил кошак для нас в кладовке, и мне зябко стало, — он шепчет где-то возле уха, и его дыхание задевает отросшие беспорядочные прядки волос Феликса.       Ли беззвучно смеется.       — Он все еще старше тебя. И ты что, испугался?       — Ничего я не испугался, — пышет наигранным гневом тон Чанбина, и от этого Феликс хихикает уже в голос. — Ну хватит ржать, я серьезно.       В коридор заглядывает отец Со.       — Оу, эм… — он неловко переминается с ноги на ногу, явно смущенный нежностями двух парней. Все же, для него это, скорее всего, было не совсем привычным делом. — Извините, что отвлекаю вас, но…       Он вновь замолкает, а, когда Чанбин, не выпуская Феликса из рук, поворачивает голову к нему и вздергивает бровь в немом вопросе, все так же не спешит озвучивать вопрос. Со так невозмутимо и даже гордо подает себя, что у Ли перехватывает дыхание. Кажется, при нем он еще ни разу не вел себя так уверенно по отношению к кому-либо, и знать, что именно он является причиной этого… Ой-ой. В животе сладко ноет.       Проходит пара мгновений, и родитель таки решается подать голос.       — Сынок, я хотел спросить насчет вчерашнего… Сынмин обмолвился парой слов о, кхм… Мастурбации, правильно?       Чанбин стремительно бледнеет, чуть сильнее стискивая Ликса в объятиях.       — Э-э-э… Ну… — он мямлит, и даже самому младшему становится не по себе. — Ну, было дело…       Отец пару мгновений смотрит на них обоих, и Ли слышит, как громко сглатывает Чанбин. Неловко-то как…       — Какие, все-таки, у тебя веселые друзья, — хмыкает, наконец, родитель, и, насвистывая какую-то жутко популярную в последнее время трот-песню, уходит восвояси.       Несколько минут Чанбин с Феликсом стоят, не двигаясь. Они застывают каменным изваянием, глупо моргая и смотря в ту точку коридора, где до этого стоял отец Со. Затем они переглядываются, синхронно хлопают глазами, и Ли смотрит на рот старшего, который искривляется в ухмылке. Ему всегда нравилось, когда он так делал. Было в этом что-то такое манящее, дикое, сексуальное…       — Твой отец знает толк в развлечениях, — клюет Ликс Со в губы и улыбается, глядя в его океаны.       — Это ты с ним еще с трехметровой тарзанки не прыгал, — фыркает Со на его реплику (Ли всем телом вздрагивает, только представив себя, прыгающим с такой высоты) и, высвободив младшего из своей хватки, берет за руку. — Идем в комнату? Нам нужно очень многое обсудить.       Феликс согласно кивает, поднимаясь вслед за ним по лестнице на второй этаж.       За окном, будто густой масляной краской по холсту, разливается абрикосовое небо. В доме не так шумно, как было в день сочельника; приглушенные шаги обоих звучат в ритм. Феликс не знает, почему обращает на это внимание. Внутри такое умиротворенное спокойствие, что хочется закрыть глаза, подставить лицо по-зимнему белому солнцу и чувствовать, как едва теплые лучики согревают щеки.       В комнате Со все осталось так же, как было утром, когда они проснулись: незастеленная кровать, стопка книг на столе, коробка с подаренным фотоаппаратом, стоящая около кресла. Ликс смотрит на нее и думает о том, как хорошо, что Чанбин не достал из ее недр рисунок со своим лицом: на обратной стороне Ли написал глупое, сентиментально-восторженное признание в симпатии, которое он помнит наизусть и теперь, через какое-то время после написания, считает его поистине нелепым. Додуматься — написать об этом, еще и представить в качестве подарка…       Глупый, глупый Феликс.       Он рад, что Со не узнал о его чувствах таким образом.       Чанбин плотно прикрывает дверь в комнату, пока Феликс стоит позади, чувствуя, как из нутра поднимается легкое волнение. Кончики ушей розовеют, когда Со застывает на месте к нему спиной. Черная футболка так обхватывает его тело, что у младшего во рту пересыхает от вида упругих мышц спины, перетянутых тканью. Чанбин не часто носит обтягивающие вещи, и видеть натренированные мускулы… У него перехватывает дыхание. Он неловко тянет руку к Со, боязко кладет ладонь на трапециевидные мышцы, легонько проводя по ним подушечками пальцев. Чанбин замирает от его прикосновений, и он кожей ощущает, как напрягаются мускулы от его касаний.       Тишина звенит между ними высокими колокольчиками, пока Феликс делает шаг к Чанбину. Он перемещает ладонь чуть выше, к шее Со, и старший чуть поворачивает голову, и только сейчас Ли замечает, как хрипло выходит воздух из его рта. Пальцы скользят к ключице, и Феликс делает еще шаг, оказываясь вплотную к Чанбину. Его дыхание едва щекочет темные волосы на затылке. Шея старшего так манит; Ликсу хочется склониться, вдыхать ее естественный запах и долго-долго целовать, оставляя мокрые дорожки от языка и алеющие отметины от зубов. Он немного наклоняется, касаясь губами нежной кожи и прикрывая глаза. Со чуть содрогается, подаваясь назад, прямо навстречу его рту. Феликс прикрывает глаза и улыбается, оставляя невесомый поцелуй в месте, где шея переходит в надплечье. Чанбин опирается руками на бедра Феликса и откидывает на его плечо голову, чтобы Ли было удобнее продолжать ласки. Глаза старшего прикрыты, когда Феликс отрывается от своего занятия и решает взглянуть в его лицо. Он хмыкает, возвращаясь поцелуями к шее и проводит по коже языком. Чанбин еще раз вздрагивает.       — Енбок-а… — облизывает он губы, дрожа ресницами. — Если ты не перестанешь, мы можем… Переступить черту…       — Ну и пусть, — отмахивается Ли, обнажая зубки и слегка прикусывая упругие мышцы.       — Енбок, — тверже окликает его Со, и младший будто освобождается от наваждения.       Он отстраняется и помогает Чанбину встать ровно, а затем отходит. Щеки и уши становятся горячими от смущения. Он не ожидал такого от самого себя, и… Ему действительно хочется продолжить начатое.       — Прости, хен, — отводит он взгляд от старшего, сцепляя руки в замок за спиной.       Черт, как же неловко.       — Мне просто кажется, что мы немного торопим события, — мягко говорит Чанбин, делая шаг навстречу и заставляя поднять голову, чтобы заглянуть в глаза. Он опутывает руки вокруг его талии и немного резко притягивает к себе, заставляя Феликса усомниться в том, что он только что сказал. Разве он сейчас не делает то же самое, не торопит события?.. — Давай сначала все обсудим, а потом…       — Что — потом?       Чанбин прищуривается.       — Поживем — увидим.       Он внезапно чмокает его в губы и тут же убирает руки, направляясь к кровати. Опешивший от его поведения Феликс остается стоять на месте с широко раскрытыми глазами.       Со всегда был таким?.. Он как будто дразнится.       Нет уж, решает Ликс. Провокатором здесь будет только он.       Чанбин небрежно расправляет скомканное одеяло и плюхается сверху, взглядом прося Феликса присесть. Младший подчиняется его безмолвной просьбе и садится рядом, тут же попадая в объятия Чанбина; его голова ложится на мощную грудь старшего.       — Мне же… — медлит Со, формулируя вопрос. Феликс замирает в ожидании. — Мне же можно так делать?       — Как — так?       — Ну… Обнимать тебя, как сейчас, например.       Феликс приподнимает голову, чтобы заглянуть в глаза Чанбина.       — Ты смеешься? — спрашивает он, выгибая бровь дугой.       — Нет, я вполне серьезно. Я хочу расставить все точки над «і», поэтому уточняю все. Если… — он немного мнется, и краем глаза Ли видит, как стремительно пунцовеют его щеки. Мило. — Если мы начнем встречаться, я должен знать, что мне можно делать, а что — нет.       Ликс озорно улыбается. Ему нравится то, что старший говорит такие вещи и сам же от них смущается.       — Хорошо, я тебя понял. В таком случае я разрешаю тебе обнимать и целовать меня в любой момент. Идет?       Чанбин краснеет всем лицом так, будто никогда не был в отношениях, да и в принципе ни разу не целовался с Феликсом. Он понимает, что характер их взаимоотношений совсем далек от нормальности, что для них двоих лишь такие разговоры, полные откровенности, вопросов и предложений, дадут необходимый толчок. Он чувствует, как между ними с каждым днем рушатся остатки возведенной их общими усилиями стены, и для финала не хватает лишь одного — перешагнуть все то, что сдерживало их раньше, перейти их общий Рубикон. И он как никогда готов это сделать.       — Идет, — тихо соглашается с выдвинутым предложением старший.       Ликс ласково касается щеки Со и ощущает, как трепещет сердце в грудной клетке, когда тот берет его подбородок пальцами и наклоняется, чтобы запечатлеть на его губах нежный, даже немного робкий поцелуй. Губы Чанбина мягкие, безумно мягкие, когда он обхватывает ими поочередно губы Ликса, который с жадностью отвечает на этот чудесный поцелуй.       — Вот, так-то лучше, — удовлетворенно хихикает он, когда Со самую малость отодвигается. — Давай будем по очереди?       — По очереди — что? Целовать друг друга?       Ага, вот, значит, как. Провокация на провокацию. Но Ликса не проведешь такими дешевыми фокусами, Чанбин этого просто не знает.       — Я не поведусь, хен, — смеется он, изворачиваясь в его руках и, чуть-чуть надавливая на предплечья, роняет Бина на кровать и взбирается на него сверху. — Мой черед.       Чанбин смотрит на него с любопытством, кладя руки на тонкую талию.       — Еще я хочу, чтобы между нами не было недомолвок. Я имею в виду, — он на секунду задумывается. Со под ним будто затаивает дыхание. — Если у тебя или у меня какие-то проблемы или трудности, будем об этом говорить друг другу.       — Согласен, — незамедлительно говорит старший. — И если это проблемы душевные, тем более. Буду твоей жилеткой для слез.       Феликс прыскает. С груди потихоньку начинают валиться мелкие камешки, подпирающие огромный валун сомнений и осторожности.       — Да, хен, будешь моей жилеткой для слез.       — Если честно, я не знаю, что такое — отношение с парнем. Ты знаешь, что до этого у меня была Юнсон, после еще пара девушек, но это было несерьезно…       — Йеджи тоже? — вставляет Феликс торопливо: боится, что не успеет об этом спросить позже. Он сглатывает.       — Откуда знаешь? — распахивает глаза Бин.       — Да так… Неважно.       — Да, было дело однажды… — нерешительно кивает Со, отводя взгляд. Феликс понимает, что это болезненная тема. — Мы переспали на дне студента на первом курсе, я пытался забыть Юнсон… Не люблю вспоминать это время, прости. Но ты должен знать, я думаю.       — Все в порядке, правда. Я ревновал поначалу, потому что сразу после того, как узнал об этом, вы несколько раз проводили вместе время, и я… Ну, в общем, да.       — Глупый. Я уже был влюблен в тебя тогда, если я правильно понял, о чем ты.       — Хе-е-ен! — хнычет Феликс, заливаясь краской и пряча пылающее лицо в шее Чанбина, падая на него всем телом. Старший кряхтит от неожиданно свалившегося на него веса. — Поверить не могу, что ты сказал об этом.       — Можно подумать, это я десять минут назад вылизывал свою шею у двери, — фыркает Со.       — Хен!       — Но ведь не я же, правда?       — Так, это уже второй вопрос подряд от тебя!       — А кто говорил, что мы вопросы считаем, а? Кажется, мы договаривались только об очередности.       Феликс выпрямляется на руках, все еще рдеющий щеками, и зло смотрит на старшего. Чанбин откровенно смеется с его реакции и поведения. Он похож на обрызганного из лужи воробушка.       — Может, сядем нормально? Или тебе удобно?       Ли молча сдвигается в сторону, устраивая пятую точку рядом с Бином и показательно отворачивается. Он знает, что Чанбин не воспринимает всерьез его «превосходную» актерскую игру, но, раз играть роль — то до конца. Он понимает, что ведет себя, как типичная истеричка, но так хочется иногда почувствовать себя ребенком…       — Ну все, хватит дуться. Я знаю, что ты понарошку обижаешься.       — Ладно, прости, — поворачивается Ликс к нему. — Я больше не буду так делать. А то веду себя, как… Как не знаю кто. Мне аж самому противно.       — Хорошо, я тебя прощаю. Но, — делает паузу Чанбин, утыкаясь губами в оголенный участок кожи плеча Феликса, от чего младший вздрагивает. — Я хочу красть у тебя поцелуй каждый раз, когда ты вредничаешь.       — Оу… — только и может выдавить из себя Ли, застыв неподвижной каменной глыбой на мгновение. Он слышит, как за спиной тихо смеется Со. — Хорошо. В таком случае я тебя в подобном поощрять не собираюсь, хен. Останешься без сладенького.       Повисает тишина. Видимо, Чанбин обдумывает выдвинутый ультиматум. Феликс растягивает губы в довольной улыбке.       — Слушай, Боки… Кстати, можно я тебя так называть буду?       Феликс, наконец, поворачивается к Чанбину, в удивлении приподнимая брови. «Боки»?.. Звучит мило…       — Да, конечно.       — Прекрасно, — расслабленно выдыхает Со, откидываясь на подушки. Он кладет руки на живот и устремляет взгляд в потолок. Феликс, недолго думая, ложится рядом, подныривая под левую руку, и устраивает голову на его груди. — Расскажешь мне о подарке?       — Ты о камере или в целом?       Ему хочется поделиться информацией о фотоаппарате, но то, что касается остального содержимого коробки… Он предпочел бы забыть о том, что вообще написал это. Он надеется, что старший не вспомнит об этом, поэтому уточняет на всякий случай. Тело напрягается словно до предела натянутая виолончельная струна.       — О камере.       Если бы Ли правда был виолончелью, музыкант тут же ослабил бы его струны, подкрутив к необходимой настройке. Он про себя облегченно выдыхает и собирает в памяти историю «лейки».       — Жил в начале прошлого века один человек, звали его Оскар Барнак. Немец. Он начинал работать в фирме «Carl Zeiss». Эта компания однажды решила, что жирно выплачивать медицинскую страховку сотруднику, который у них работает всего три месяца, и Оскар из-за такого отношения решил уволиться. Его взяли в фирму «Leitz», на которой он задержался аж до самой смерти. В первые два года работы была создана не без его участия камера «Ur-Leica», которую до сих пор используют в кинематографе. Она стала настоящим фурором в те года, хотя и «получилась» скорее случайно, чем намеренно — Оскар, дорвавшись до хорошего технического оснащения, можно сказать, воплотил в этой камере свои фантазии. Фирма Лейтца тогда в основном специализировалась на изготовлении микроскопов, но начинала разоряться, и владелец, вопреки всем советам консультантов, решил запустить в производство камеры. Поначалу количество было совсем мизерным — ну что такое восемьсот пятьдесят камер в год на всю Германию? — но спустя лет пятнадцать «лейка» стала эталоном, которую выпускали общим числом сорока четырех тысяч камер в год.       — Ого, — впервые перебивает его Чанбин, и Феликс улыбается: старший слушает его рассказ и ему правда интересно.       — Ага. Но до этого камера, конечно, претерпела ряд изменений — подгонялись объективы, прикреплялись дальномеры, разрабатывались кассеты для зарядки пленки в аппарат на свету. В определенный момент в камеру был установлен зеркальный видоискатель — современным языком, она стала «зеркалкой». И, хотя в то время создавались другие зеркальные камеры, именно «лейка» пользовалась большой популярностью. Самое главное, почему эти фотики были так популярны — качество сборки. Современные специалисты снимают шляпу перед конструкторами, так что Оскар Барнак молодец. Но первые корпуса были достаточно легкими, чтобы выдерживать массивные тяжелые сменные объективы, поэтому в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году на свет появилась «лейка» M3, практически решив эту проблему. Цифра три — это не порядковый номер камеры, потому что после нее была создана «лейка» M2, а констатация того факта, что камера может работать с тремя объективами. То есть, современные камеры тоже рассчитаны на то, чтобы в любой момент вместо стандартного китового объектива Canon можно было в любой момент надеть всеобщего любимца «гелиос» и радоваться жизни.       — Ого, так вот кто это придумал, — с детским восторгом тянет Чанбин, и его голос вибрацией отдается в грудной клетке, заставляя Феликса покрыться мурашками.       — Да, Барнак — тот еще мастер. Потом другой конструктор, Вальтер Запп, немного видоизменил «лейку», сделав ее чуть меньше, но это, как по мне, не так важно — подарил я тебе именно оригинал. Ну, вот и вся история.       — Блин, так круто, — честно делится впечатлениями Чанбин. — Тебе бы лекции читать где-нибудь…       — Я доволен пока и такой аудиторией, — пожимает плечами Ли, тем не менее, принимая комплимент. Ему до жути приятно. — Спасибо.       — Это правда было интересно, — уверяет его Со, чмокая его в макушку.       Они лежат так некоторое время, наслаждаясь комфортом. Феликс никогда не подумал бы раньше, что все будет вот так.       — Возьмешь камеру на Чеджу?       — Возьму. Буду бросать вас всех в сугробы и фоткать процесс освобождения от снега.       — Пфф, — фыркает Ли, поворачиваясь набок и кладя руку поперек груди Чанбина.       — Знаешь, я все еще будто в какой-то прострации. Не думал, что твой перевод в наш универ так сильно изменит мою жизнь…       — Да я, в общем-то, тоже ни о чем таком не думал… Особенно летом, когда купил билет в Сеул. Ума же хватило… Но я ни о чем не жалею. Может быть, только о том, что оставил Оливию там одну.       — Твоя сестра?       — Ага. У меня их две — еще Рэйчел, старшая. Но мы с Лив совсем как близнецы — всегда всем делились и ничего друг от друга не скрывали. Она знает о Генри, знает обо всем. Она звонила мне тогда, когда… — он резко замолкает, когда воспоминания об одном конкретном вечере проносятся со скоростью света. — Когда ты пришел за толстовкой и у меня была паничка.       — Но я же вроде помог тебе, правда? — спрашивает Со, запуская ладонь в мягкие, пушистые волосы Феликса, гладит его по голове, перебирает пряди.       — Очень. Я очень тебе благодарен за это.       — Не стоит.       — Не говори «на моем месте так поступил бы каждый», потому что не каждый бы поцеловал меня по просьбе. Кстати, — Ли высвобождается из его рук, садясь на кровати и опираясь руками по обе стороны от головы Чанбина. — Ты ведь правда меня поцеловал. Несмотря на то, что перед этим… А, ты и перед этим меня целовал.       Широко распахнутые глаза Со почти кричат паническое «помогите!», но Ли не намерен отпускать его, а, если надо будет, применит приемы из тхэквондо — старший ведь не знает о том, что он еще и борьбой занимался. У Чанбина кончики ушей пунцовеют, и Феликс изгибает губы в хищной, почти плотоядной улыбке. Чанбин, кажется, впервые за время их знакомства так сильно шокирован и сконфужен, что не может сдерживать эмоции, которые одна за другой сменяются на его белом, как полотно, лице — ужас, отчаяние, испуг, неуверенность, растерянность. Ли победно скалится: ему удалось развести его на такие яркие эмоции одним-единственным предложением.       — Скажешь, почему, м?       — Э-это…       — Почему я отвечал тебе на поцелуи, как и моя просьба, думаю, тебе понятны. В тот вечер, когда мы все были пьяны в доме Джису и Ченлэ, я понял, что ты мне нравишься, и знатно обалдел от жизни. Спасибо нуне за это, — он хмыкает. — А ты? Что тебя сподвигло на это?       Чанбин шумно сглатывает, часто-часто моргая, будто приходит в себя.       — Я… Я не уверен насчет дня студента, но тогда, когда у тебя была паничка, уже точно осознал то, что ты мне… тоже нравишься.       — Это я и хотел услышать, — одобрительно воркует Ли, укладываясь обратно, под теплый бок Чанбина, который тут же прижимает его ближе.       — Еще кое-что… Возможно, отчасти из-за этого я сторонился тебя… Дело в том, что Юнсон пользовалась духами с запахом дыни, а ты периодически пах так же, да и пару раз я видел, как ты пил эль с дыней… В общем, вот.       Феликс не знает, что на это ответить, поэтому просто молчит в ответ, прикрывая глаза и слушая мерный стук сердца Чанбина.       — Я не специально, — хихикает он, наконец.       — Я знаю. Но триггерило меня знатно. Особенно после того, как я понял, что влюбляюсь в тебя — так же, как когда-то было… Но нет, сейчас все по-другому. Она и не любила меня никогда… Так, развлечения ради сюсюкалась со мной.       — Хен, — прерывает его Ликс, произнося это слово на тон ниже обычного. — Давай не будем ее вспоминать… Она разбила тебе сердце, не хочу, чтобы ты страдал из-за этого. Теперь тебя любить буду я, и сделаю все, чтобы ты был счастлив.       — Боже, Боки… — свистящий шепот щекочет темные волосы на макушке. — Ты не обидишься, если я пока не смогу сказать тебе того же?.. Прости, я правда не могу так сходу…       — Все в порядке, — Феликс поднимает голову, подползая чуть выше и касаясь губ Чанбина нежным поцелуем. Он чувствует, как рука старшего ложится на его шею, плавным движением перемещаясь к щеке и притягивая ближе, так, чтобы Ли забрался на него сверху, что он и делает. Его бедра сжимают бока Чанбина, пока руки ложатся на упругие мышцы груди.       Они снова это делают. Они снова позволяют себе эти ласки, будто изголодавшиеся по воде звери, наконец-то нашедшие источник с родниковой водой.       — Я знаю, что ты скажешь мне об этом, когда придет время, — говорит Феликс хрипло, отрываясь от податливого рта Чанбина. — Я не требую от тебя ответа прямо сейчас и не собираюсь тебя заставлять. Я все понимаю.       — Спасибо.

***

Они засыпают в объятиях друг друга, и просыпаются, когда за окном уже темнеет. Зимние сумерки поистине великолепны: фиолетовый закат, стелющийся над крышами окружающих особняк других домов, так темен, что у Феликса глаза долго привыкают к темноте, когда он открывает глаза. Чанбин обнимает его со спины, щекоча мерным дыханием затылок. Ли улыбается, вспоминая последние фразы перед тем, как они оба уснули.       — Я правда верю, что время придет, и ты будешь любить меня так же, — шепчет он, легонько проводя подушечкой большого пальца обхватившую его руку и стараясь не разбудить.       — Что? — спрашивает спросонья Чанбин, очевидно не сильно вникший в то, что сказал Ли, и сильнее сжимая руки на его талии.       — Говорю, пора вставать.       — Точно. Нам же еще вещи собирать, самолет в десять утра.       — Так рано?       — Остальные вообще в восемь летят. Скажи спасибо, что я взял нам билеты на рейс позднее.       — То есть, мы едем отдельно от всех? — поворачивается Феликс, наконец, к нему лицом.       — Ага. Встретимся на месте, я знаю то место как свои пять пальцев.       Ли щурится в подозрении, очевидно фильтруя сказанное старшим на предмет подставы, но не находит ее и вздыхает.       — Ладно, поверю тебе на слово.       — Боки?       — М?       — Будешь моим парнем?       Феликс замирает в руках Чанбина, глаза которого в темноте плещутся морскими волнами. Он невольно вспоминает их первую встречу, когда его взгляд был острым и холодным, как ледяная корка айсберга, и как он таял с каждым днем. Как смягчались черты его лица при общении с друзьями, как он переживал за Минхо и Джисона. Как его плечо касалось его кожи, пока они смотрели «Тайную комнату». Как он, тяжело дышащий и впечатленный, смотрел на его танец из темного актового зала. Как держал его за руки по велению Саны и вглядывался в его глаза. Как пришел на помощь в самый трудный момент, когда Ли не понимал, как жить и двигаться дальше. Как предложил провести у него дома каникулы.       Сердце пускается в бега, пытаясь убежать от Ликса как можно дальше, но его, бешено стучащее, возвращает на место рука Чанбина, притягивающая ближе. Ему не сбежать. Только не от Чанбина.       — Боки, — он шепчет в самые губы.       — Да… Да, я согласен, — тоже на грани слышимости, и последний слог утопает в объятиях Со.       Он все еще не верит.       Он сбежал из дому и перевелся именно в его университет. Что это, если не судьба?       На ум приходят строки из любимой песни, и Феликс, не думая, напевает их, зарываясь носом в шею Бина.       — Если ты любишь кого-то, ты должен сказать об этом. О, свет, подаренный тобой, я буду излучать его вечно.       — О, эту песню я тоже знаю.       Ли радостно хмыкает.       Он, кажется, еще никогда в жизни не был так счастлив. Так счастлив, что у него нет больше слов, чтобы описать все то, что он чувствует, то, что с ним происходит после этих двух дней. Он знает, что нужен Чанбину, и только это знание заставляет его тело обмякнуть в сладкой неге, а душу — запеть. Его птица из золотой клетки теперь свободна, она звонко поет и чирикает свою песню.       Они молчат довольно продолжительное время, но вскоре старший говорит, что пора спуститься вниз — они не выходили из комнаты с самого обеда. Феликс покидает постель вслед за Чанбином, и они выходят в освещенный искусственным светом коридор второго этажа. По всему дому разносится аппетитный запах запеченной в персиковом сидре утке, а еще — марципанов, в которые мама Со вместо миндаля добавила абрикосовые косточки. Желудки обоих призывно урчат, изголодавшиеся по пище, и они, переглянувшись, наперегонки спускаются с лестницы, чудом не врезавшись на повороте в стену и не полетев кубарем вниз.       — Какие вы шумные, — причитает мама Чанбина, едва взглянув на них, топчущихся на пороге кухни. Она притрушивает марципаны сахарной пудрой через ситечко, пока Даин перемешивает греческий салат. — Я уже хотела идти за вами наверх, но подумала, что отвлеку от какого-нибудь важного занятия.       Она делает интонацию такой ехидной, что Чанбин вспыхивает, словно спичка.       — Мама!       Феликс откровенно забавляется его смущением и садится рядом с Даин, предлагая свою помощь.       — Я уже закончила, но спасибо за предложение, — она ярко улыбается ему, потом переводит взгляд на младшего брата и рисует в воздухе сердечко, вопросительно изгибая бровь. Ликс смеется.       — Да, нуна. Все так, как ты думаешь.       — Ох, слава богу, — облегченно выдыхает она, пока Чанбин не обращает на них внимания, занятый разговором с мамой. — Я бы не простила ему, если бы он не предложил тебе встречаться.       Почему-то на этой фразе краснеет уже Феликс.       Общими усилиями детей семейства Со ужин появляется на столе через несколько минут. Из кабинета выходит отец, и они вместе садятся кушать. Трапеза проходит оживленно — все шутят, смеются, нахваливают приготовленную еду. Ли так скучал по этому, что груди касается призрачная светлая грусть. Да уж, он еще нескоро сможет поесть со своей семьей в такой дружеской обстановке…       После ужина они с Чанбином уходят собирать вещи в поездку.       — Отец отвезет нас завтра в аэропорт. Он освободил своего водителя до самого Нового года, — поясняет Со, когда открывает шкаф и долго-долго пялится в обилие черных и серых вещей. Феликс скептически окидывает взглядом разнообразие цветов его возлюбленного, отмечая про себя, что в его собственном гардеробе темных цветов очень и очень мало.       — Мы как рэпер и жена рэпера, — смеется он, складывая в чемодан по очереди голубую, красную и желтую худи. Вслед за ними отправляется пакетик со сменным бельем, пара джинсов и несколько цветных футболок и шорт.       Чанбин смотрит на этот процесс с поднятыми бровями.       — Кажется, у меня не было и шанса не обратить на тебя внимание, — наконец, говорит он, когда Феликс застегивает чемодан, а он все так же задумчиво стоит у открытого шкафа.       — Почему?       — Ты слишком яркий. Полная противоположность мне. Я же всегда ворчу и выгляжу, как гопник какой-то.       — Зато у тебя душа добрая, — возражает на это Феликс.       — То есть, я выгляжу, как гопник?       — Есть такое, — смеется младший.       Когда со сборами покончено (Чанбин с горем пополам собирает свои вещи, пытаясь найти в куче темного хоть что-нибудь более цветное и не быть похожим на мрачного жнеца, а еще не забывает положить камеру), они стаскивают вещи вниз и, ухватив из-под носа зевающей мамы Со по марципану, улепетывают обратно в комнату, пока их не поймали с поличным.       Они принимают душ и ложатся в так и не заправленную за весь день кровать. Феликс думает о том, что все гости уже давно разъехались и что у него, в принципе, есть и своя комната, но, видимо, Чанбин не собирается его отпускать ни на шаг.       — Спокойной ночи, Боки.       — Спокойной, хен.       Они засыпают.

***

      В аэропорту шумно, суетливо, но так волнительно-приятно. Эмоции от первого перелета у Феликса были только негативные, и он надеется, что в этот раз все пройдет иначе.       — Все взяли? — десятый раз спрашивает у них отец Чанбина, нервничающий больше, чем сами ребята.       — Все, все. Я же говорил тебе, что проверил по списку. Мы ничего не забыли.       — Наушники, зарядки, пауэрбанк?       — Па-а-ап, — закатывает глаза Со.       Отец действительно волнуется чересчур много.       — Не переживайте так, — вмешивается Ли, заметивший, что дерганость отца передается и его парню. — Даже если мы что-то забыли, Чеджу — не забытая цивилизация, там есть магазины и супермаркеты, чтобы купить недостающее. Расслабьтесь немного. Хотите, я вам массаж сделаю?       Оба Со таращатся на него с изумлением.       — Ты мне никогда не предлагал сделать массаж… — обиженно дуется Чанбин.       — А что? Можно, — весело соглашается отец Со, и в этот же момент по радио объявляют посадку на их рейс.       — Вот незадача, — притворно огорчается Феликс, поджимая губы. — Значит, в следующий раз.       — Позвоните, как сядете. Мы с мамой и Даин будем ждать!       Чанбин и Феликс без проблем выходят на посадку. По очереди показав паспорта и талоны, они проходят по «рукаву» к самолету. Ликс почти визжит, когда понимает, что их места — у самого иллюминатора, откуда будет хорошо видно весь полет. Чанбин пускает его к окну, с почти отеческой улыбкой наблюдая за тем, с каким восторгом младший прикипает к стеклу.       Лететь не то, чтобы очень долго — час с хвостиком («Я в Сеул летел четырнадцать часов, так что это — раз плюнуть»), но все это время Ликс не отрываясь смотрит в иллюминатор.       Кажется, этот перелет значит для Феликса больше, чем он может себе представить. Как будто одна глава его книги заканчивается и начинается новая, более радостная, полная приключений, переживаний, почти всех друзей рядом, и огромного количества снега.       — Ты же знал, что наш рейс объявят, да? Поэтому предложил отцу массаж, зная, что все равно его не сделаешь?       — Хен, а ты знаешь меня лучше, чем я думал…