Will you try to fix me?

Seafret — Atlantis ZAZ — Port Coton

      Свежесть утреннего морского воздуха путается в темных прядях и скользит ветерком по затылку. В руках — кружка с терпко пахнущим кофе, наспех сваренным на смежной кухне, чтобы не дай бог не разбудить мило сопящего Феликса. Туман стелется над морем призрачной дымкой, и кажется, что пар, поднимающийся от кофе, — его порождение. Волны лениво плещутся о песчаный берег. Сонное розоватое солнце поднимается из-за горизонта.       На Чеджу безумно, безумно красиво. Чанбин отдыхал здесь каждый год с самого детства, но никогда не обращал внимания на все, что его окружает. Холмистый и кое-где гористый остров дышит почти первобытной природой, оставшейся после изверженного десятки тысяч лет назад Халласана, кратер которого удивительно живописно заполнен водой. Сколько туристов посещает заповедник каждый год, не счесть. И только сейчас Чанбин думает о том, как был слеп ранее, не поддаваясь всеобщему восторгу при одном взгляде на творение природы. Ведь вулкан и вправду почти картинный, почти волшебный.       Вот бы отвести туда Феликса. Ему точно понравится.       Красные от возбуждения щеки, растрепанные волосы, опухшие от поцелуев губы. Стройное смуглое тело с крепкими руками и точеные обнаженные бедра, обхватывающие его торс. Томный и темный взгляд из-под налипшей на лоб челки, быстрые движения всем корпусом. И его собственные руки, сжимающие его талию.       Яркие образы проносятся перед глазами, точно вспышка, и Чанбин шумно вдыхает, закрывая глаза. Эту ночь он не забудет никогда в жизни. Податливый, смелый, уверенный Енбок заставил его позабыть обо всем на свете. Как же много о нем он еще не знает…       Тепло от кружки греет пальцы. Он делает глоток, всматриваясь в место, где небо соединяется с морем, так, что кажется, будто никакой границы нет, и все в мире — одно светло-голубое пространство. После нескольких пасмурных дней, отмеченных мелкими дождями, сегодняшний, наконец-то, разгоняет тучи, являя миру первозданную наготу мира. В этом месте хочется остаться навсегда.       Позади раздается скрип половиц и почти неслышная поступь босых ног, и через доли секунды на животе скрещиваются изящные кисти, а затылок обжигает невесомое прикосновение пухлых губ. Чанбин блаженно прикрывает глаза, растворяясь в ощущениях, которые ему дарит Феликс, и улыбается. О таком начале дня он мечтал, кажется, всю жизнь.       — Доброе утро, — шепотом на ухо, мурашками по шее и поцелуем в линию челюсти.       Он отставляет чашку на широкие перила и разводит руки Феликса в разные стороны, чтобы покружить его немного и прижать к металлическому ограждению. От холодности стали, соприкасающейся с его спиной, одетый лишь во все ту же чанбинову футболку младший тихо взвизгивает. Ли закидывает руки ему на шею, скрещивая ладони, и улыбается одними кончиками губ. Чанбин засматривается: веснушки будто стали за ночь ярче, губы — алее, а взгляд — еще пронзительнее и игривее.       — Доброе, — трется он носом о нос Феликса. — Сегодня точно доброе.       Огромные глаза Ликса все так же пленяют его, и он не может оторвать взгляда от порхающих тут и там искр. Он правда действует на него, даже не используя магию. Заколдовывает, влюбляет в себя еще сильнее.       — Я же не останусь в долгу, — хмыкает Чанбин в конце-концов, улавливая в глазах Ликса проскочившее на секунду непонимание, быстро сменившееся озорством.       — Я в тебе и не сомневаюсь, хен, — младший застывает в сантиметре от его губ, но целовать не спешит. — Буду ждать с нетерпением.       Со первым не выдерживает эту пытку, подаваясь вперед и сминая губы Феликса в упоительном поцелуе, будто не может насытиться. Ли отвечает так же живо, обхватывая маленькой ладошкой мощную шею Чанбина, а второй замирая в том месте, где под тканью футболки тяжело бьется его сердце. Со сильнее прижимает его к себе.       Каждый их поцелуй не похож на все предыдущие; этот — утренний, волнующий, похожий на сладкие сливки, которыми украшают изощренные авторские кофейные напитки с фруктовыми сиропами.       — Тебе не холодно? — отстраняется на секунду Чанбин, в то же мгновение ощущая сладкий чмок в уголок губ, а следующий — в подбородок.       — Нисколько.       — Все равно, пойдем обратно.       Ликс недовольно цокает, но выпутываться из рук Чанбина, похоже, не намерен. Он всем своим видом говорит о том, что не сдвинется с места, пока Со не сдвинет его сам. Старший щурится, в следующий момент подхватывая Енбока за ноги и закидывая на плечо.       — Э-эй! Ты чего творишь?       — Спасаю твою задницу от обморожения, — смеется Чанбин, толкая дверь в домик и аккуратно, чтобы не стукнуть Феликса об косяк, входит в помещение. Он снимает почти не сопротивляющегося Ликса с плеча и сажает на кровать, все так же застеленную сверху чуть сползшим с одного края покрывалом.       — Надо поменять постельное белье, — вспоминает он, едва его взгляд падает на скомканные одеяла.       Феликс криво усмехается. Чанбин уверен на все двести процентов, что он прокручивает в голове сцены их ночного «приключения», и отчего-то краснеет щеками.       — И когда ты мне собираешься долг отдавать? — провокационно-медленно тянет Ли, а у Чанбина сердце в желудок ухает.       Ликс опирается на вытянутые руки и утонченной ступней касается его икры, медленно ведя вверх, к бедру, и опасно близко останавливаясь возле паха. Смотрит на него с полуулыбкой, мечет из-под длинных ресниц свои по-настоящему хулиганские провокации и давит, давит на выдержку. Чанбин сильно стискивает зубы.       Решил поиграться?       — Подожди и увидишь, — усмехается он, беря ногу Ликса и нависая так, что младший откидывается на лопатки. Он опирается одним коленом на матрас и, коротко чмокая в губы предвкушающего его дальнейших действий парня, выпрямляется обратно.       Феликс недовольно фыркает.       — Ну и подожду.       Чанбин смеется.Пусть Феликс открылся сегодняшней ночью для него совсем с другой стороны, он все еще дует губы, как ребенок, и все еще такой же прелестный, озорной, чудно́й. Он понимает, что в этот раз никакой алкоголь не усиливал чувства и эмоции, и их обоюдное желание — чистое, честное, не спрятанное за отговорками и дефлексией, в итоге вылилось в доверие, которого так не хватало им раньше.       — А знаешь… — забирается с ногами на кровать младший, наблюдая за тем, как Чанбин отходит к рюкзаку, брошенному вчерашним вечером около тумбочки, параллельно замечая валяющийся на полу презерватив и выбрасывая его в мусорку. — Джисон мне вчера сказал кое-что…       Со заинтересованно поворачивается к нему, параллельно доставая камеру.       — Что он не удивится, если мы переспим до конца отдыха.       Если бы Чанбин сейчас что-то пил, то жидкость фонтаном вырвалась бы из его рта.       — Он что, прямолинейностью у Минхо заразился? — как бы сам у себя спрашивает Со, по-культурному офигевая.       — Но ведь он оказался прав, — хихикает Феликс, укладываясь животом на кровати и доставая из закромов свой телефон. — У тебя нет ощущения того, что тут, на Чеджу, все обостряется? Как будто все эмоции, желания, чувства выкрутили на максимум, и теперь остается лишь слушать их и следовать им, потому что так хочет твое подсознание. У меня такое чувство, что мы вернулись на много-много веков назад, когда нашим предкам не было дела ни до гаджетов, ни до искусства, ни до цивилизации. Что сейчас я закрою глаза, открою — и вокруг не будет ни этой кровати, ни домика, а лишь голая, нетронутая современным человеком трава и бушующее море.       Чанбин слушает его с упоением, одновременно с этим думая о том, что хочет запомнить такого Феликса надолго. Он на автомате проверяет, сколько кадров осталось на пленке, прежде чем сменить ее на новую, купленную вчера в магазине фототехники вместе с Минхо, и наводит объектив на болтающего в воздухе ногами Ли, рассуждающего на довольно серьезные темы.       — Чеджу — вулканический остров, — вставляет Чанбин, щелкая затвором, и Феликс на звук вскидывает голову. — Может быть, поэтому так ощущается. У меня такое же чувство.       Он отстраняет камеру от лица, встречаясь глазами с любопытным взглядом младшего, просящего продолжить.       — Вулкан Халласан появился здесь семьсот восемьдесят тысяч лет назад, его извержения и образовали этот остров. Последнее извержение было двадцать пять тысяч лет назад, поэтому ученые считают его давно потухшим. Там очень красиво. Хочешь туда съездить?       — Да, пожалуй. В Австралии мне не довелось побывать ни на одном.       — Может, там еще сильнее будет ощущаться единение с природой, — задумывается Чанбин.       Когда Феликс уходит в душ, Со звонит на ресепшн и просит сменить их постельное белье, когда они уйдут завтракать. Пока остается немного времени, Чанбин приводит себя в порядок, надолго зависая возле зеркала при входе, рассматривая шикарные укусы-засосы на ключицах, еще один след на шее, и самодовольно ухмыляется. Он решает специально не надевать ничего, что могло бы прикрыть «художества» Феликса.       Младший выходит спустя несколько минут, причесанный, без торчащих во все стороны волос, и одетый в футболку с таким глубоким вырезом, который показывает всю прелесть их ночных развлечений. Его грудь вся в розоватых пятнах, на шее виднеется мощнейший засос, и у Чанбина начинает нехорошо сосать под ложечкой. Возможно, его «месть» случится раньше, чем он думает.       — Идем? — младший вновь пускается в озорство и игривость, проходя мимо него и специально виляя бедрами.       — И… Идем, — сглатывает Чанбин, надевая пальто и следуя за ним на улицу.       Когда они входят через арку в ресторан отеля, из-за дальнего столика у стены уже активно шумят разговоры. Чанбин на ходу стягивает шарф и расстегивает пальто, вешая все добро на вешалку в углу. Для них с Феликсом ребята оставили два места, куда они и приземляются.       — О! — восклицает Джисон, когда Со чуть задевает его локтем. — Доброе утро.       — Доброе.       Чанбин разворачивает корпус к Хану, у которого брови взмывают вверх от одного взгляда на две одинаковые, как две капли воды или Анна-Луиза и Эрика, яркие отметины на ключицах.       — О-о, — прищуривается друг, а Чанбин самодовольно ухмыляется, поворачиваясь к тарелке и перехватывая лукавый взгляд Ликса, который тут же утыкается носом в меню. — Я смотрю, у кого-то ночка веселая выдалась.       — Не менее веселая, чем у тебя, — замечает Со, намекая на опухшие губы Джисона, который тут же ахает и хихикает в ладошку.       — Ну и… как тебе?       — Господи, ну не за столом же! — взрывается сидящий напротив Чан, только для виду хмурясь.       Чанбин с Джисоном переглядываются и начинают хохотать, как припадочные; к ним присоединяется сдержанно-отстраненный обычно Минхо, Феликс, а через пару мгновений смеется уже весь стол.       Кто-то — поняв причину всеобщего веселья, кто-то — просто за компанию, а кто-то — от заразительного, переливающегося колокольчиками смеха соседа.       — И, все-таки… Как?       — Блин, Джисон, давай потом как-нибудь? Я поесть хочу, — смахивая выступившие от смеха слезы, отвечает Чанбин, принимаясь выбирать блюда на завтрак.       Некоторое время слышится звон столовых приборов, чьи-то перешептывания и смешки. Сидящий под боком Феликс изредка косится на его ключицы, растягивая губы в улыбке. Со сам улыбается от этого. Кто бы мог подумать, кто бы мог подумать…       — Кстати, у нас сегодня вечер откровений у бассейна, вы придете? — спрашивает у Чанбина Хенджин, когда они заканчивают с приемом пищи и большой кучкой двигаются к холлу.       — Почему бы и да, — хмыкает Со, понимая, что соскучился по их компанейским посиделкам, которые раньше устраивались у кого-то дома — у Минхо или Джисона.       В такие моменты сбрасывались любые страхи и оковы перед друзьями, когда поделиться сокровенным, тем, что гложет и жрет изнутри, хотелось во что бы то ни стало, когда хотелось открыться максимально, почувствовать себя необходимым и почувствовать необходимость этих людей в своей жизни. Нередко заканчивалось все коллективными слезами, сменявшимися неловким смехом и вкуснейшим тортом, припрятанным в холодильнике специально для этого случая.       — Вы свечки купили? — спрашивает Со у Хвана, пока нужная мысль вертится на кончике языка.       — Нет, пока не успели. Хотим с Чанни-хеном съездить в город, торт купить, все дела…       — У вас холодильники в номерах, что ли? — удивляется Со, потому как в обычных комнатах наличие такой техники не предусматривалось, а, насколько он знал, деканат оплатил именно универсальные — две кровати, бар, ванная.       — Нет. Он будет стоять у вас, — хехекает Хенджин, на что Чанбин закатывает глаза. Ну конечно, кто бы сомневался.       — Договорились.

***

      — Чем хочешь заняться сегодня? — спрашивает Чанбин Феликса после того, как они возвращаются в домик и он рассказывает ему о запланированном на вечер мероприятии. Пока они отсутствовали, постельное белье сменили, и теперь пахнущее свежестью лиловое покрывало с причудливыми молочными разводами манит прилечь на него.       — Хм… Можем поехать к вулкану.       — Неа, не получится, — возражает Со, припоминая прошлогоднюю увеселительную поездку с Минхо и Чаном сюда же. — Насколько я помню, зимой пойти по тропам к вершине можно только до девяти утра. Сейчас уже десять, да и пока мы доберемся… Давай лучше завтра?       Феликс растерянно поджимает губы, складывая руки в замок. Видя расстроенную мордашку парня, Чанбину хочется подбодрить и развеселить его, и тут он вспоминает об еще одной достопримечательности, которая вполне могла бы понравиться младшему.       Он недолго раздумывает о том, как заинтересовать его, и в конце концов решает вообще ничего не говорить о придуманном плане. Лишь:       — В общем, собирайся. И одевайся теплее — в том месте, куда я тебя сейчас отвезу, зимой очень холодный ветер.       Недоумение в глазах и приоткрытом рте Ликса сменяется воодушевлением и интересом, и Со мысленно сам себе дает «пять» за то, что выбрал правильный подход.       Ли собирается очень быстро — натягивает под худи футболку, достает из чемодана теплый вязаный шарф и укутывается в него по самый нос. Со успевает лишь захватить с собой «лейку».       — Я готов, — шуршит он через ткань, и Чанбин прыскает со смеху.       Он звонит ребятам, чтобы предупредить об их небольшом путешествии и чтобы они ждали их только к вечеру, и заказывает такси из отеля сразу до места назначения.       — Ты что, богатый на такси по острову ездить? — фыркает Ликс уже в машине, когда они отъезжают на пару километров прочь от их места дислокации.       — Так будет и быстрее, и проще.       Младший хмыкает и прикипает лицом к окну. Он с удовольствием первооткрывателя скользит взглядом на пролетающие мимо ландшафты природы и иногда что-то бормочет себе под нос. Чанбину хочется взять его за руку, переплести пальцы, но он ловит в зеркале дальнего вида косой взгляд водителя и решает не делать этого.       Они приезжают в Чеджудо. Водитель высаживает их перед рынком Тонмун. Вместе с родителями и Даин они раньше очень часто посещали это место, наслаждаясь уличной едой и покупая разные безделушки. Даин постоянно фотографировала все это добро в инстаграм и твиттер, нередко привлекая брата для совместных кадров.       Тонмун кажется Чанбину таким семейным, таким родным, и ему очень хочется, чтобы Ликсу рынок понравился так же, как он нравится ему. Чтобы они могли наслаждаться прогулкой в этом месте в следующие разы, возвращаясь в сегодняшний день с улыбкой и нежными сердцу воспоминаниями.       Рынок большой, даже огромный, и очень старинный. Он рассказывает Феликсу некоторые факты, пока младший с разинутым ртом осматривает все вокруг — палатки с едой, украшениями, одеждой. Повсюду румяные от холода и пара торговцы зазывают посетителей попробовать их еду, примерить колечко или серьги, и Ли вертит головой налево и направо, чтобы ничего не пропустить.       — Хочешь черной свинины? — спрашивает Чанбин у него, когда они подходят к палатке с божественно пахнущим мясом.       Феликс воодушевленно кивает, рассматривая пестрые вывески и стенды. Он завороженно следит за тем, как парни за стойкой обжаривают мясо, делая это так мастерски, что захватывает дух. Блюдо готово спустя каких-то пару минут. Со не разрешает Ли заплатить за свою порцию, оплачивая оба блюда со своего кармана. На младшего ему ничего не жалко.       Феликс накалывает деревянной шпажкой кусочек, шипит от остроты соуса и слишком горячего мяса, а затем выпучивает глаза: вкусно. Он восторженно мычит и закидывает в рот еще несколько, борясь с попытками не обжечь язык и побыстрее насладиться потрясающим вкусом.       — Никогда не ел ничего вкуснее, — признается он, когда последний кусок оказывается съеденным, а затем, оглянувшись по сторонам, быстро чмокает Чанбина в щеку. — Спасибо большое.       Со поражен смелостью своего парня, и не может сдержать довольную улыбку. Феликс такой открытый, когда находится рядом с ним. И ему сейчас все равно на то, что вокруг куча людей, они все еще под крышей огромного рынка, это все еще консервативная Корея. Он ценит все, что Феликс делает и говорит, все его внимание и открытые улыбки.       Он берет его под руку, и в течении пары следующих часов они съедают еще по паре кюльхарыбанпанов, находят свиной буноппан и объедаются мандаринами. К концу увеселительной прогулки Феликс жалуется на набитый разными сластями желудок и гудение в ногах. Чанбин видит, как младший рад подобной вылазке, и думает, что, когда они вернутся в Сеул, он отведет его на ночной рынок Пам токкэби. Ли наверняка не был там, да и кто мог рассказать ему об этом месте? Искорки радости и какого-то спокойствия мечутся от его глаз к собственному сердцу, наполняя его безграничной нежной тоской.       — Мне так жарко, — жалуется Ли, то ли в шутку, то ли всерьез, и Чанбин решает, что сейчас — самый подходящий момент, чтобы отвести его в самое любимое место в Чеджудо.       — Пойдем, немного остынешь.       — Куда? — Ли заглядывает ему в глаза со всем арсеналом воздействия, но Со старательно избегает взгляда.       — Сюрприз. Тебе понравится. Это, конечно, не вулкан, но тоже неплохо.       Они петляют узкими безлюдными улочками, покупая по дороге кофе и новые серьги Феликсу, пока Чанбин рассчитывает количество оставшихся кадров в пленке и фотографирует младшего, греющего маленькие пальцы о стаканчик с зажмуренными глазами и сентиментальной улыбкой.       Трогательный, притягательный, тонкий, как ива.       И одновременно сексуальный, страстный, хищный.       Такой любимый.       Со понимает, что эгоистичное желание хотеть его только себе постепенно сменяется простым чувством привязанности, благодарностью, заботой, доверием и взаимным уважением. Феликс смеется с его нелепых шуток, согревая оледеневшее за годы сердце своим бархатным смехом, полушутя предлагает купить парные браслетики у следующего лотка с безделушками, сует ему в рот ложку с остатками пены от дынного рафа и убегает вперед, чтобы подразниться. Чанбин слизывает сладость с губ и пускается вслед за Ликсом, хохочущим на всю улицу. Настроение какое-то новогоднее, радостное, приподнятое.       Феликс убегает далеко-далеко, почти к тому месту, куда старший планирует отвести его, когда Чанбину на глаза попадаются ярко-фиолетовые цветы. Старушка за прилавком, не выпускающая из рук пряжу, смотрит на Со с любопытным прищуром. Она ничего не говорит, только наблюдает за тем, как парень завороженно оглядывает охапку из свежих, невероятно пахнущих цветов. На краю сознания мелькает догадка.       — Аджумма, как они называются? — обращается он к старушке, которая улыбается его вопросу.       — Это чиндаллэ, — объясняет она, и в голове Чанбина будто лампочка загорается.       Точно. Чиндаллэ.       — За сколько отдадите один?       — Один? Ты уверен? — прищуривается женщина, выглядя так, будто знает обо всем на свете, особенно о том, зачем Чанбину только один цветок.       — Да, аджумма.       — Забирай даром. Цветы должны радовать любимых.       Со вопрошающе смотрит ей в глаза, но старушка так быстро вытаскивает тонкий стебель цветка, будто отрывает его от собратьев, чтобы вручить строго в руки парню.       А затем она испаряется, будто по волшебству. Чанбин лишь на короткий миг моргает, а старушки и след простыл. Цветок в руке приятно холодит кожу, а с другого конца улицы звучит громкий смех Феликса, зовущего его по имени.       Со улыбается, глядя на темно-розовые лепестки чиндаллэ.       Он спешит за Ликсом, которого едва видно отсюда. Младший ждет его на перекрестке; мимо проезжает пара машин. Он машет ему со всей силы, щеки раскрасневшиеся, на губах — широкая улыбка. Чанбин ощущает, как грудная клетка наполняется чувствами; он почти захлебывается в них.       Со прячет цветок так, чтобы Ликс его не увидел. Он берет младшего за руку, оглядываясь по сторонам и не находя взглядом прохожих, которые могли бы помешать ему делать то, что он хочет. Ли прячет улыбку за теплым шарфом.       Они идут, держась за руки, до самого пляжа Хамдок.       По пути, к счастью, не встречается ни одна живая душа, и Феликс интересуется, почему в этой части города так мало людей, в отличии от центра и других районов — он знает, о чем говорит, ибо в тот раз они с Джисоном обошли почти весь город.       — Здесь почти нет ничего интересного, ни достопримечательностей, ни торговых центров. Обычный спальный район. Здесь даже местных почти не бывает, — объясняет Чанбин.       Феликс кивает, задумчиво глядя перед собой, а затем охает.       Перед ними — пустынный пляж, омываемый холодными зимними волнами и обдуваемый со всех сторон ветрами. Здесь никогда не бывает толпы, даже летом: море неглубокое, а берег больше скалистый. Белоснежный песок слепит глаза, и Ли щурится, окидывая взглядом место. Заходящее солнце раскрашивает небо в розово-фиолетовый, разливает краски на водную гладь, которая плавно колышется под непривычно ласковым ветром. Мимо пролетает чайка, и Феликс замирает.       — Так красиво…       Багряное небесное светило плавно закатывается за горизонт, и Со решает, что лучшего момента не придумаешь. Он достает чуть примявшийся, но не потерявший былой красоты бутон и, пока Ли стоит к нему спиной, аккуратно скользит между вороными прядками стебельком.       — Щекотно, — хихикает Ли и оборачивается к нему, когда чувствует, что руки Чанбина исчезают. — Что ты сделал?       — Сделал тебя еще красивее, — отшучивается Чанбин, пока Ликс, фыркнувший на эту фразу, открывает фронтальную камеру и округляет губы в немой букве «о», когда видит торчащую из-за уха веточку цветка. — Это рододендрон. По-корейски — «чиндаллэ». У нас есть древняя легенда об этом цветке, и я… понятия не имею, почему он зацвел сейчас.       Он действительно задумывается об этом, ибо рододендрон — весенний цветок.       — Чудеса какие-то… — выдыхает он, когда Ли поворачивается к нему с заинтересованно поднятыми уголками губ. — Тебе идет.       — А что за легенда?       — Она довольно грустная. Но в итоге там все «долго и счастливо», так что не волнуйся.       — Ладно, — хихикает Феликс, заглядывая ему в глаза.       — Давай к морю спустимся? — предлагает Чанбин, на что Ли кивает и разворачивается в сторону океана.       Волны мягко плещутся о скалистый берег, пока младший играет в какую-то одному ему известную игру с водой: то подходит почти вплотную, пока кроссовок не достигает кромка, то отбегает на добрые полметра, заливисто смеясь, как трехлетка, который дорвался до свободы. И Чанбин вновь не может налюбоваться им, ощущает тепло на сердце и порядок в мыслях, а на задворках сознания крутятся какие-то строки, которые хочется тут же закольцевать в рифмы и подарить Енбоку песню. Песню о нем и об их чувствах.       Чтобы море, багровый закат, ветка рододендрона в вороных волосах и сладкий нектар на губах, целующих так трепетно и как будто отчаянно, слизывая крошечные остатки трусости и недоверия, пряча их куда-то далеко-далеко.       — Не хочу больше видеть, как ты плачешь. Хочу, чтобы ты улыбался.       Феликс оборачивается к нему, застывает, пока Со тянет его на себя за тонкие запястья и касается губами синеватых венок. Он наверняка слышит, как в груди бьется его сердце. Мир вокруг будто перестает существовать, когда Ли выскальзывает пальцами из его хватки и, притянув еще ближе за концы шарфа, оставляет желанный теплый поцелуй на губах.       Смотрит, смотрит в его глаза своими тихо потрескивающими кострами.       — Вернемся обратно? Я замерз.

***

      Феликс завороженно осматривает подготовленную для предстоящего времяпровождения комнату. Напрочь выключенный свет, расставленные в круг толстые белые свечи, тонкие струйки сизого дыма от ароматических палочек, заполняющих помещение спокойными лавандой и сандалом. Чан стягивает с них пальто и относит в соседний номер, чтобы ничего не мешало. Ли неловко потирает вспотевшие руки о штанины, с непривычки не понимая, что ему делать. Чанбин тянет его в дальний конец комнаты, где для них оставили свободные места, и они ждут, пока остальные приготовления будут закончены.       — А вы торт купили? — полушепотом интересуется у сидящего по праву руку Минхо Чанбин.       — Купили. Твой любимый, с клюквой.       — От души, хен, — хмыкает Со.       Последней в круг садится Сана. Феликс примерно понимает, что она — главная в том, что будет происходить далее, и ерзает от нетерпения: Чанбин толком и не рассказал ему ничего, загадочно пообещав, что такого он точно раньше не видел.       Никого постороннего, только круг из приближенных. Ни Йеджи с подругами, ни кого-либо еще. Только свои.       — Так, с нами сегодня Феликс, поэтому расскажу правила снова. Ребят, сорри, — Сана окидывает всех взглядом, останавливаясь на Ли. — Каждый год мы проводим такие вечера откровений, как сегодняшний. Это давняя традиция, еще с тех пор, как мы с Чаном пешком под стол ходили.       — Нуна! — возмущается Бан.       — Шутка. А ты не перебивай, — показывает она ему язык. Как малы дети, ей-богу. — Знаешь, как оно бывает: ты вроде дружишь с человеком, вы проводите много времени вместе, но в один прекрасный момент понимаешь, что он будто чужой тебе. Ты, оказывается, не знаешь его настолько, чтобы он доверял тебе всецело, или наоборот. Бывало же?       Феликс заторможенно кивает, понимая, что девушка права, как никогда.       — Да, был у меня подобный опыт…       — Ну вот, — кивает она и продолжает. — Раньше нам с Чаном это казалось очень забавным, пока однажды мы не пригласили поучаствовать в этом еще одних наших знакомых, и, честно, лучше бы мы этого не делали. Столько гадости выплыло наружу… — она хмурится и мотает головой из стороны в сторону: очевидно, это был очень травмирующий опыт. — Так что с тех пор мы стараемся проводить такие вечера почаще, чтобы знать, что можем доверять этим людям, как самим себе. И обязательно это должно происходить перед началом Нового года. Рождество, само собой, все проводят с родными или любимыми, а вот такое время — как раз. Что-то вроде подведение итогов года. Кстати, почему никто не подключил наших макнэ по видео-связи?       Пока ребята суетятся со смартфонами, Ликс перехватывает маленькую улыбку Чанбина, который одним взглядом говорит, чтобы он не переживал. А Ли думает о том, что теперь причина такой тесной связи всех их компании ясна как белый день. Они действительно благодаря такому близки как никто другой. Это слишком подкупает. Иметь людей, которые понимают тебя и вверяют свои откровения и страхи, распахивают перед тобой душу… Он, наверное, и мечтать о подобном не смел. И вот теперь, с переездом, он оказался именно здесь и сейчас.       Грудь окутывает приятная тревожность, шепчущая, что он все сделал правильно. Пусть и такой большой ценой, зато теперь у него есть люди, которые с распростертыми объятиями принимают его таким, какой он есть. Он почему-то уверен, что после его истории никто его не осудит.       Он плывет по мыслям, не замечая, как все уже окончательно готово. Хенджин щелкает пальцами перед глазами, и он вздрагивает, возвращаясь обратно в комнату. Между Саной и Чаном на импровизированных подставках в виде коробок стоят смартфоны, с экранов которых улыбаются лица Чонина и Сынмина.       Он вспоминает, что Сынмин сейчас с родителями гостит у бабули, а Чонина в поездку не взяли по вполне очевидным причинам. Да и нет у него такого Чанбина, который бы оплатил люксовый номер на берегу…       Будто прочтя его мысли, Хван оборачивается к Феликсу с немного грустной улыбкой. Кажется, между ними действительно что-то изменилось. Он видел, как Чанбин разговаривал с Хенджином пару дней назад, но подробностей не знает.       — Я начну? — спрашивает Сана и, когда все одобрительно кивают, делает пару вдохов, чтобы собраться с мыслями. — Остальные ребята знают почти все, поэтому вкратце расскажу тебе обо всем, Феликс. Моя жизнь, в принципе, довольно спокойная, не считая обычных треволнений и человеческих переживаний, которым мы все подвергаемся рано или поздно. А еще я попала в компанию одних мальчишек, в которой все младше меня, и я иногда чувствую себя их мамкой, честно.       С каждым ее словом, с каждой мягкой-игривой интонацией Ли ощущает, как расслабляются напряженные плечи. Может быть, это так действуют аромапалочки, а может, сама атмосфера располагает — кто знает. В одном он уверен точно: он чувствует себя здесь, среди этих людей, своим. Не чужим, не посторонним, а своим.       — Так, что бы такого… А! Чан, я надеюсь, ты не против, — обращается она к Бану, который одобрительно кивает. — Ну, в общем, бегал этот товарищ за мной лет с восемнадцати, хотя знакомы мы о-очень давно. Я, конечно, не воспринимала его всерьез, а он жутко обижался, мы часто ссорились и мирились. А потом я поняла, что почему бы и нет, и мы какое-то время спали. Мне жутко неприятно вспоминать об этом времени, но все ребята знают об этой истории, так что…       Она замолкает на несколько минут, пока Чан добродушно хмыкает и шепчет тихое «не парься» и действительно выглядит так, как будто эти события вспоминает лишь с легкой улыбкой, несмотря на то, что им откровенно пользовались тогда.       Феликс передергивает плечами.       — Потом я встретила Дахен, а у Чанни как-то сами собой чувства утихли. Не знаю, судьба ли это, но все случилось почти одновременно. С тех пор прошло уже года три, я с Дахен, а он пока не нашел себе никого. Ну, кроме шикарного стального коня.       — Точно, он в первый день нашего знакомства забирал меня на мотоцикле, — оживляется Ли, и это выглядит так по-детски, что Чанбин не сдерживает смешка.       — Красавец, скажи? — улыбается Сана, возвращаясь к рассказу. — Родители меня, конечно, не восприняли сразу. Из дому не выгоняли, но я чувствовала себя там ненужной, нежеланной. Как будто от того, что я встречаюсь с девушкой, я стала какой-то другой, не их дочерью. К счастью, все давным-давно разрешилось, и я со спокойной душой могу привести Дахен домой. Как-то так.       Феликс кивает, благодаря за откровенность. Сана вдруг становится не такой уж и недосягаемой, совсем не похожей на преподавателя психологии Минатозаки, а обычной девушкой, красивой, со своими тараканами и радостями. Живая, настоящая. Как и каждый в этой комнате. Ли посылает ей улыбку, которую она ловит искрящимися от искренности глазами.       — Так, кто следующий?       — Давай я, раз уж тут тема про меня зашла, — кряхтит Чан, скрещивая ноги в лодыжках. — Нуна старше меня на год, но ты наверняка заметил, что я учусь с вами на курсе, а она вообще у нас преподает.       Феликс даже подается вперед: эта информация всегда казалась ему тайной за семью печатями.       — Дело в том, что после окончания школы я сильно заболел. Нуна уже окончила первый курс и ждала, пока поступлю я, но я слег на целый год. Весь второй курс она приходила почти каждый день, приносила фруктики всякие… Я лечился на дому, потому что врач сказал, что в кругу семьи будут более благоприятные условия для выздоровления.       — А… чем ты болел? — робко спрашивает Ли, сглатывая.       — Прости, но вот эта информация строго конфиденциальная. Остальные тоже не знают, даже нуна.       — Без проблем, — усмехается Ликс.       — Ну и вот, когда я все-таки поступил, то в первый же месяц подрался с каким-то хмырем, который приставал к моим однокурсницам. Меня отстранили от занятий на целый семестр, и я не придумал ничего лучше, чем взять академ и поступить заново в следующем году. Нуна уже шла на магистратуру.       — Балда, — фыркает Сана, очевидно все еще расстроенная теми событиями.       — А я думал, ты — глава местной группировки, и попал в реанимацию из-за очередной потасовки с враждующей бандой… — Ликс почти серьезно говорит это, и взгляды всех обращаются к нему. Ребята изумлены, и ему стоит огромных усилий сдерживать в себе хохот, который все-таки спустя несколько мгновений вырывается из его горла, и он заваливается на плечо Чанбина, тут же подхватившего его за талию.       Его смех подхватывают и остальные, и несколько минут в комнате звучит лишь перезвон гулкого смеха, отчаянных стонов и жалоб на боль в животе от длительного сокращения диафрагмы.       — Я что, похож на головореза? — вытирая выступившие в уголках глаз слезы, спрашивает Чан.       — Ну, как тебе сказать… Когда я увидел тебя на байке, первая ассоциация именно такая была. Прости, — хихикает Ли.       — Посмотрите на него, — фыркает Минхо, совсем по-кошачьи. — Ладно, давайте следующим буду я.       Он рассказывает о том, как несколько лет был влюблен в Джисона, и Феликс почти не удивляется услышанному: его рассказ — как кусочек пазла становится на нужное место, складывая воедино для него их историю любви. Забавно, конечно, слушать именно о таком; ребята дальше рассказывают секреты и помрачнее, а тут — любовь… Но, дослушав до конца, Феликс понимает, сколь жестокой бывает иногда безответность. Хотя в их с Джисоном случае в итоге все случилось наилучшим образом, Ликс может только представлять, как страдал Минхо. И Хан, судя по спрятанным в челке виноватым глазам, тоже осознает все и принимает.       А вот Чонин с Хенджином наперебой рассказывают о том, кто в кого влюбился первым, вообще не испытывая дискомфорта от того, что говорят вне очереди, и Феликсу забавно об этом слушать. Отчасти оттого, что практически ничего не замечал в их особенных отношениях, отчасти — оттого, что они сами были очень скрытными.       Сынмин немного рассказывает о родителях, и, в принципе, почти все из этого Ли уже слышал, но из чужих уст. Но парень дополняет это грустной историей о том, как отец запрещал ему, подростку, общаться со своими сверстниками, из-за чего он вырос довольно закрытым и недоверчивым.       — Но, в конце концов, я встретил всех этих оболтусов, и они мне очень помогли раскрыться, — хены фыркают от вопиющей наглости, но для их компании это слишком типичное явление, чтобы оскорбляться всерьез. — Не устаю им об этом напоминать каждый вечер откровений, — завершает он свою историю и передает слово Чанбину. Феликса они решили оставить напоследок, а затем — поделиться возникшими за год событиями и переживаниями.       Свечи все так же источают мягкий желтый свет, отбрасывающий размытые тени на стены. Чан дважды встает, чтобы сменить ароматические палочки — кажется, они не бамбуковые, а натуральные, поэтому сгорают быстрее. Феликс будто укутывается в расслабленность и спокойствие, как в одеяло, и сердце в груди мерным стуком дает ему понять, что он в нужном месте в нужное время.       Чанбин ничего особенно нового не рассказывает. Они в последние несколько дней столько всего обсудили, что старший задумчиво чешет затылок.       — Я думал, вы все свободное время посвящаете изучению эрогенных точек друг друга, а вы даже разговаривали… — вдруг говорит Джисон, тут же прикусывая язык, от чего ситуация становится еще забавнее.       — Ну не всем же быть такими похотливыми монстрами, как вы с Минхо-хеном, — язвит в ответ Чанбин, и вся честная компания вновь заливается смехом, а Феликс — смущенным румянцем.       — То-то я смотрю, у вас парные отметины, — елейным тоном замечает Минхо.       — Два — один, счет ведет команда Минхо-Джисон, — вдруг воодушевленно объявляет о начале соревнования Сана, поудобнее устраиваясь в своем уголочке.       — Нуна, а ты и сейчас эксперименты на нас ставишь, как тогда, на дне студента, или просто так? — приподнимает брови Чанбин, и все разом замолкают. — Диссертация, все дела.       — Тц, раскусили, — громко вздыхает девушка. — Могу ли я?..       Риторический вопрос повисает в воздухе, небрежно заданный, очевидно, участникам заговора. Чан делает неопределенный жест рукой, означающий, по всей видимости, согласие на распространение конфиденциальной информации. Это даже забавно в некотором роде.       — Они все сорвали мне свидание, — Сана укоризненно глядит на каждого из ребят, которые делают вид, что вообще ни при чем. — Но да ладно. Это было как раз на следующий день после того, как вы все вместе Тайную комнату без меня смотрели. Ребята были обеспокоены тем, что между вами двумя, — она глазами указывает на Феликса и Чанбина, — не заладилось общение от слова совсем, и попросили совета, чтобы подтолкнуть к более теплым взаимодействиям. Ликс, я так поняла, быстро влился в компанию, да и мне ты показался хорошеньким, так что я подумала, почему бы и нет. Но, признаться, такого исхода я сама не ожидала…       — Не знаю, благодарить тебя за это, или не стоит, — хмыкает Со, наощупь находя ладошку Феликса и сжимая его пальцы своими. — Хотя, наверное, все же стоит. Спасибо, нуна.       — Фу, телячьи нежности, — морщится с экрана чанового смартфона Сынмин.       Бан еще раз меняет палочки. За окном — глубокая ночь, и звезды так ярко светят, что Феликс знает: как только они выйдут на свежий воздух, он примется искать на небе знакомые созвездия. Свечи медленно сгорают, кидая причудливые блики на волосы присутствующих.       Далее продолжает Джисон, рассказывая о диагностированной еще в подростковом возрасте тревожности, нередко сопровождавшейся паническими атаками, и что родители совершенно безалаберно отнеслись к этому, хотя нужно было лечить. А потом появился Минхо, хоть как-то облегчающий его участь, и ребята. И Феликс, что провел с ним полторы недели, за которые Хан смог все понять, осознать и принять.       — Вы знаете, хен же нашел мне психотерапевта. Я так понял, через Сану-нуну, за что огромное ей спасибо. И, хотя я был у Сонми-нуны всего несколько раз, могу уже с уверенностью сказать, что чувствую себя немного лучше, — улыбается Хан во все тридцать два, и все бросаются поздравлять его с таким маленьким, но значимым шажочком на пути к выздоровлению.       А затем наступает черед Феликса, и он чувствует, как сердце сбивается с ритма в волнении.       — Я говорил об этом не всем. А о том, что на самом деле произошло, вообще только Чанбин-хену…       Он начинает неловко, сдавленно, но поддерживающие улыбки ребят и сжимающая его ладонь рука Со вселяют в него больше уверенности.       — На самом деле я не переводился из Тэджона. Я сбежал из Австралии сюда, от родителей и от всех проблем, которых с перелетом лишь прибавилось…       Ребята молчат все время, пока он говорит. Их эмоции довольно легко прочесть по мимике; кто-то по-настоящему шокирован, кто-то просто удивлен.       — Но во всей этой ситуации есть, конечно, свои плюсы. Без этого не было бы вас всех, потому что в Сиднее, если честно, друзей у меня так и не появилось больше. Этот… этот подонок разрешал видеться только с Эриком, да и он никогда по-настоящему не был мне близким другом. Только Оливия, моя младшая сестра, была мне отдушиной. Когда она впервые за эти несколько месяцев позвонила мне, у меня случилась паническая атака, и хен… Хен помог мне с ней справиться.       Перед глазами — будто кадры из фильма: мягкая худи, хранящая запах владельца даже после стирки, открытое нараспашку окно, белые снежинки и такой необходимый поцелуй. Паста с грибами и мясом, откровения в половину третьего, «спокойной ночи» перед самым рассветом. Глубокие синяки под глазами Чанбина, когда они встретились днем в столовой.       Кажется, он никогда не забудет это.       — Как твоя лодыжка, кстати? — интересуется Джисон.       — Уже получше, спасибо. Почти не чувствую боли. У меня был хороший уход, — Феликс закусывает губу, бросая на Со недвусмысленный взгляд, от которого тот даже тушуется. Мило.       Ребята почти никак не комментируют историю Ли, а самому парню не шибко и нужна их реакция — все и так видно по их лицам.       Хенджин уходит в соседний номер за тортом, пока Сана раздает всем одноразовые тарелочки и наборы палочек. Феликс всегда был неравнодушен к сладостям, а в последнее время вообще редко ел что-то подобное, поэтому радуется сейчас, как маленький мальчик, которому наконец-то купили желанную машинку. Крем и воздушный бисквит тают во рту, и Ли мычит от удовольствия, закрывая глаза.       — Восхитительно. Кто бы ни купил этот торт, у него определенно есть вкус.       Джисон кивает, как китайский болванчик, соглашаясь с ним. Когда сладость съедена до последней крошки (Сынмина и Чонина уверяют в том, что по возвращению в Сеул им будет преподнесен целый килограмм торта на двоих), Ликс чувствует, как усталость постепенно завладевает его телом. На часах — около трех ночи, и он спал за последние сутки часа четыре максимум, так что его сильно клонит в сон. Ребята тоже начинают собираться, чтобы разойтись по комнатам.       — Стоять! — восклицает Сана, отчего Минхо так и застывает с надетым на одну руку рукавом куртки. — Вы что, забыли о последнем ритуале?       Чан хлопает себя по лбу.       Последним ритуалом оказываются «сувениры домой» в виде почти догоревшей свечи и все еще благоухающей сандалом вперемешку с лавандой палочки. Феликс сидит на чьей-то кровати, полностью одетый, и клюет носом, когда Чанбин вручает ему подарки.       — Слушай, Боки, я бы с удовольствием отнес тебя к кровати, но боюсь, что идти нам довольно далеко. Давай, вставай, пять минуточек — и мы на месте.       Ли хнычет и ноет, но поднимается, держась одной рукой за Со, а во второй крепко сжимая свечу и палочку. Они прощаются со всеми, и в их таких же уставших полуулыбках Феликс видит доверие, признательность, искренность.       На улице холодный ветер забирается под пальто, ероша волосы и едва не снося их обоих с ног. Ночь безоблачная, и Ли принимается перечислять созвездия:       — Большая Медведица, Малая, Большой Пес… Кстати, ты знал, что Сириус находится в этом созвездии?.. Ну, теперь знаешь. О, Орион… Мое любимое.       Он рассказывает легенду о Кассиопее, и аккурат к концу мифа Чанбин щелкает замком входной двери.       — Спокойной ночи, — уже почти ничего не соображая, жмется к нему в кровати Феликс, упустив момент, когда они оба переоделись и легли.       Чанбин гладит его по волосам, целуя в щеку.       — Хен, я люблю тебя.       Он забывается крепким сном, пока утром их обоих не поднимает будильник. На тумбочке с его стороны кровати лежит веточка рододендрона.