Клубника на десерт

10 сентября От Коула Джареду Сегодня я готовлю чоппино, к которому лучше всего идет темпранильо, однако мне, увы, придется купить барберу, потому что всякий раз, когда я беру испанское красное, Джонатан начинает хандрить. Не то чтобы я ревновал к Заку… Просто хотелось бы, чтобы воспоминание о нем присоединялось к нам за ужином не настолько часто. Терпеть не могу соперничать с ностальгией.

***

После работы я вернулся домой – в квартиру, где пахло морепродуктами, а на кухне босиком кулинарничал Коул. – Ты завтра вечером занят? – спросил его я. Он лукаво на меня покосился. – Не знаю, солнце. Смотря, что предложишь. – У меня есть билеты на «Злую». – Впервые за много месяцев вышло так, что я оставался в день шоу в городе, и я с нетерпением ждал, когда наконец увижу его. – Парочка геев собралась в театр? – поддразнил меня он. – Ну-ну. – Знаешь, никогда не понимал, почему это считается стереотипом, – ответил я, открывая вино, которое стояло на стойке. – Я хожу в театр при любой возможности и могу сказать точно, что подавляющее большинство мужчин там – натуралы. Уж поверь, – добавил я, улыбаясь ему, – я смотрел! – Не сомневаюсь, – рассмеялся он. – Пойду с удовольствием. – Хорошо. Сколько времени осталось до ужина? – Достаточно, чтобы ты успел принять душ, если тебя интересует именно это. Когда через десять минут я вышел из ванной, он сидел на кровати и, усмехаясь, смотрел на меня сквозь челку – тем своим взглядом, сообщающим, что по какой-то причине он надо мной смеется. – Скажи, милый, – произнес он. – Ты ни о чем не забыл? – Вроде нет. А что? – Тебе звонили, пока ты был в душе. – Я подобрал с тумбочки сотовый, а он сказал: – Не на этот. На твой домашний. Надеюсь, с моей стороны не было ужасно неподобающе ответить вместо тебя. – Все нормально. Кто это был? – Твой отец. – Отец? – И тут до меня дошло, почему он надо мной смеется. Сегодня я должен был ужинать со своим отцом. – Черт! Его день рождения! – Проверив часы, я понял, что уже опоздал на десять минут. Еще двадцать – если поспешить – уйдет на то, чтобы добраться до ресторана, но еще я знал, что Коул готовит ужин… – Коул, я… – Расслабься, – сказал он своим насмешливым тоном. – Мы сошлись на том, что ты, наверное, перепутал дни, и… – Он злился? – Не думаю, но смею заметить, что я не знаю твоего отца… – Надо перезвонить ему. – Прелесть, если ты чуть-чуть подождешь, то сможешь поговорить с ним лично. Он будет здесь через пять минут. – Что? Он развеселился еще больше. – Я все пытаюсь сказать тебе, прелесть, но ты никак не можешь помолчать и послушать. Он уже был в этом конце города и явно хотел тебя видеть, а у нас столько чоппино… – Ты пригласил его к нам? – Я вроде так и сказал, нет? Я попытался представить произошедшую между ними беседу: как Коул болтает без остановки, называя отца «дорогой», а папа всеми силами старается сохранить спокойствие. – И он согласился? – Конечно. – У меня было подозрение, что отец просто не смог достаточно быстро сочинить оправдание для отказа. – Ты же не против? – Просто не уверен, что это хорошая идея, вот и все. Он относится к моей ориентации без особенного восторга и… – В этот момент в дверь позвонили. Я точно предпочел бы открыть ее сам, но осознал, что до сих пор стою нагишом, в одном полотенце. Коул снова мне улыбнулся. – Не волнуйся, солнце. Я открою. Торопливо одеваясь, я всю дорогу уговаривал себя, что ужин пройдет хорошо и причин предполагать, что разразится катастрофа, нет. Когда я вышел из спальни, оказалось, что Коул успел проводить отца до столовой, а также накрыть на стол, и теперь трещал со скоростью пулемета, в то время как мой отец… Мой отец взирал на него со смесью шока и ужаса, что было бы даже комично, если б не подтверждало мои наихудшие подозрения. Ужин обещал быть совсем не смешным. – Джордж, бога ради, прости, что умыкнул твоего сына, – говорил ему Коул. – Знай я, что у тебя день рождения, никогда бы так не поступил. Но знаешь, оно и к лучшему. Рестораны, они такие шумные, такие обезличенные. Дома обстановка куда интимней, согласен? У нас сегодня чоппино*, но, кажется, об этом я тебе уже говорил. После него в доме целую неделю пахнет рыбой, но оно такое вкусное, что я все равно его приготовил. Очень надеюсь, милый, что у тебя нет аллергии на моллюсков, иначе весь вечер пойдет насмарку, потому что я понятия не имею, что делать, если у тебя случится анафилактический шок. Положа руку на сердце, с тем, что я вынес из курса СЛР** в старших классах, никого не спасти – во-о-бще! Но даже если б я слушал внимательно, чего я не делал, то наверняка уже давно бы все позабыл. Так. Давай-ка я налью тебе немного вина. От его напора даже у меня голова пошла кругом, отец же выглядел так, словно Коул говорил на каком-то неведомом языке. Сам Коул, похоже, ничего не замечал. Он ушел на кухню, потом вернулся с тремя бокалами и открытой бутылкой вина – и в процессе ни на секунду не прекращал монолога. – Начать с того, что сосредоточиться на тех занятиях не представлялось возможным, хотя я пытался, Джордж. Честное слово. Но нас заставляли стоять на коленях над совершенно жуткими манекенами, плюс напротив меня был Томми Нельсон, который занимался борьбой, поэтому тело у него было умереть не встать, и каждый раз, когда он наклонялся, чтобы вдуть… – Коул! – в ужасе рявкнул я, и он молниеносно ко мне развернулся. – Что, солнце? Ты не хочешь, чтобы я рассказывал о Томми Нельсоне? – Взглянув на отца, он подмигнул ему, и щеки у того слегка покраснели. – Вот уж не знал, что Джонни у нас ревнивец. Было так странно услышать из его уст свое имя. Я не припоминал, чтобы он хоть раз называл меня по имени раньше, и не удивился, что он выбрал самую ненавистную мне его форму. – Ему не нравится, когда его называют Джонни, – внезапно обрел дар речи отец, и Коул ему улыбнулся. – Я в курсе, дорогой. Иначе зачем, по-твоему, я бы так делал? – Он подвинул отцу бокал и начал наливать вино. Оно было красным. – Он не любит красное, – сказал я. – Может, откроем рислинг? – Ох, милый. Ты же знаешь, рислинг не подходит к чоппино. – Он картинно содрогнулся. – Совсем-совсем. Мы бы могли пить темпранильо, но тебя одолевает такая задумчивость, когда я покупаю испанское красное. – Я слегка рассердился. Разве я виноват, что испанские вина напоминали о Заке? – Поэтому я взял барберу. Оно будет хорошо сочетаться с… – Но… – Джон, все нормально. – Отец попытался улыбнуться, но улыбка получилась похожей скорей на гримасу. Коул ушел на кухню, а мы с отцом сели за стол и молчали до тех пор, пока он не вернулся с едой. Может, поначалу отец и смотрел на Коула, как на какое-то дополнительное развлечение, но как только он попробовал приготовленный им суп, я понял, что отец впечатлен. – Ты сам это приготовил? – спросил он. Коул взмахнул ресницами – пару раз, но все же взмахнул. Неужели он на самом деле флиртовал с ним? – Впечатляет, не правда ли? – Я еще не встречал мужчины, который умел бы готовить, – брякнул к моему вящему ужасу мой отец. – Папа! – рявкнул я. Отец оглянулся на меня – сначала непонимающе, а потом на щеках у него расползлась краснота. Он повернулся обратно к Коулу. – Я не имел в виду… – Милый, не извиняйся, – сказал Коул. – Слушай, если тебе так будет проще, в следующий раз я могу надеть платье. Хочешь? – Коул! – сказал я, но он не обратил на меня внимания. – Обычно я так не одеваюсь, Джордж, но, если отбросить ложную скромность, то у меня отпадные ноги. Боже. Все шло еще хуже, чем я предполагал. Коул нечасто бывал в таком ударе, и чем дальше, тем больше во мне нарастало ощущение неловкости и дискомфорта. Для меня было очевидно, что отец испытывает сильное искушение посмеяться над ним, и я боялся, что в какой-то момент он не сдержится, тогда как мне бы хотелось, чтобы отец воспринимал Коула всерьез. Я хотел, чтобы они уважали друг друга. – Хватит! – рявкнул я, и они оба на меня оглянулись. Отец – с нервозным и виноватым видом, а Коул – с озадаченным и слегка раздраженным. – Давайте просто поедим, а? – попросил их я, хоть и знал, что моя просьба прозвучит по-детски. – Как пожелаешь, солнце, – явно забавляясь, сказал Коул, и остаток ужина прошел в неловком молчании. Но передышка длилась недолго. Когда все было съедено, я отнес грязные тарелки на кухню, и пустой стол сразу стал казаться слишком большим. Несмотря на мое утверждение, что отец ненавидит красное, первая бутылка вина быстро закончилась, и Коул принес вторую. – Это был фантастически вкусно, – сказал ему отец, наполняя бокал, и Коул просиял улыбкой. – А что на десерт? Он отчасти шутил, но меня взбесило это автоматическое предположение, что Коул приготовил еще и десерт. – Отец! – Боюсь, десерта не будет, – вздохнул Коул. – Я готовлю, но не пеку. – А что, есть разница? – Дорогой, как между днем и ночью. Готовка это искусство – можно заменять одно на другое, импровизировать, экспериментировать, – тогда как выпечка это наука. Все должно быть строго по правилам, иначе ничего не получится. Но правила это невыносимо скучно. – Я подумал, что это заявление как нельзя лучше описывает характер самого Коула, и в этот момент он обратился ко мне. – Кому и стоит начать печь, так это тебе, прелесть, – сказал он с капелькой яда в голосе, которую отец вряд ли расслышал, но я – более чем. – Мне? – спросил я, гадая, чем я его разозлил. – Да. Для зажатых бухгалтеров это идеальное хобби. Сделав над собой усилие, я проглотил обиду. – А чем занимаешься ты? – спросил отец Коула, и я кое-как подавил стон. Лицо Коула приобрело то самое насмешливое выражение, которое порой казалось мне очаровательным, но сегодня вечером только раздражало. – Ну прямо как Джонни. Один в один. Какие будут предположения? – Ты повар? Коул улыбнулся. – Да. Я повар. – Коул! – Ну, тогда это все объясняет, – сказал отец, и я подумал, не имеет ли он в виду, что мужчина может захотеть научиться готовить только затем, чтобы зарабатывать этим на жизнь. – Папа, не слушай его. Никакой он не повар. – Как так? – спросил мой отец, сконфузившись, а Коул закатил глаза. – Господи боже, солнце. Я люблю и умею готовить. Разве это не делает меня поваром? – Но ты намекаешь… – Ни на что я не намекаю, кроме того, что умею готовить… – Ладно, забудьте, что я спросил, – сказал отец, но я не слушал его. – Я не понимаю, почему ты не можешь взять и ответить честно. – Где я соврал? Я сказал, что умею готовить. Если ты считаешь, что вопрос «чем ты занимаешься?» может относиться только к карьере… – Так считают все, Коул! Абсолютно все! – Неважно, – сказал отец уже громче. – Я просто хотел… – Джордж, – внезапно молвил Коул, поворачиваясь к нему, – видишь ли, дело в том, что я безработный. Наступила тишина. Мне очень хотелось пнуть Коула под столом, но он, увы, сидел не напротив, а рядом. – О, – в крайнем смущении проговорил отец. – Сочувствую. – Не сто́ит! – с улыбкой пропел Коул, отчего отец смешался еще сильнее. – Давайте поговорим о чем-нибудь другом? Но я был пока не готов сменить тему. Я не хотел, чтобы отец думал, будто Коул какой-то никчемный бездельник, или что он живет за мой счет. – Он просто богат, – выпалил я. Они оба снова на меня оглянулись. На сей раз на лице Коула так явно проступила досада, что это заметил, похоже, даже отец – судя по тому, что он вдруг спросил, словно решив прийти мне на помощь: – Коул, а ты сам откуда? Из Финикса? На долю секунды Коул задержал на мне испепеляющий взгляд, но к моменту, когда он повернулся к моему отцу, на его лице уже не было злости, и он опять улыбался. – Нет. Хотя, признаться, довольно сложно сказать, откуда конкретно я родом. Несколько месяцев в году мы проводили в доме моего отца в округе Ориндж… – У тебя есть дом еще и в Ориндже? – удивленно спросил я. Искоса он стрельнул в меня взглядом. – Уже нет. – Потом продолжил беседу с отцом: – Когда я был очень юн, моя семья приличное количество времени проводила в Нью-Йорке, потому что наш тамошний дом нравился моей матери больше всего. Но к моим семи или восьми годам они с отцом разошлись, и, поскольку отцу в Нью-Йорке не нравилось, мы перебрались в Париж, где проводили обычно месяцев шесть в году. У отца в тех местах жила многочисленная родня – и живет, наверное, до сих пор, хотя после его смерти я от них ничего не слышал. – Мне очень жаль… – заговорил было отец, но Коул взмахом руки прервал его. – Ерунда, милый. Это было почти двадцать лет назад. – Так вот почему ты так много путешествуешь, – произнес я, осененный внезапной догадкой, а он пожал плечами. – Я скорее вынужден путешествовать, нежели мне нравится это делать. Я пытался осесть на одном месте, солнце, но у меня ни разу не получалось. Очень скоро я становлюсь беспокойным, капризным и до крайности невыносимым. – Ты, наверное, был совсем молод, когда потерял отца, – сказал мой отец. – Папа, – вмешался я, – вряд ли ему приятно обсуждать эту тему. Однако Коул проигнорировал мое замечание и ответил: – Мне было пятнадцать. До восемнадцати моей опекуншей формально считалась моя мать, хотя за три года я ее и в глаза не видел. Вообще, все предсказуемо, как кино недели. Пока я не уехал учиться в колледж, за мной приглядывали две домработницы. – Он улыбнулся в явной попытке поднять себе настроение. – Знаешь, солнце, моя мать тоже одинока и, уверен, отлично сохранилась – с учетом того, сколько денег она тратит на пластику. Может, я когда-нибудь попробую вас свести. Вид у моего отца стал немного встревоженный. – Коул, – сказал я. – Нет. Он закатил глаза. – Милый, угомонись. Это была шутка. Моя мать умерла, а он отпускает шуточки на тему, не устроить ли моему отцу свидание вслепую? – Неуместная. – Джон, – сказал отец. – Все нормально. – Видишь? – обратился ко мне Коул. – Все нормально. – Нет, не нормально, – сказал я. – Он не хочет ни с кем встречаться! – Солнце, ну откуда ты знаешь? Ты его спрашивал? Джордж, ты с кем-нибудь встречаешься? – Коул! – Что, солнце? Это обычный вопрос. – Моя мать умерла! – Господи боже, прелесть, я в курсе! Но это же не вчера произошло, верно? Мне что, надо было сделать вывод, что он теперь до конца жизни собирается блюсти целомудрие? – Мальчики… – встрял отец, но Коул прервал его. – Джордж, прости, если я тебя оскорбил. И в мыслях не было. Честное слово. – Ты не… – Дело не в этом! – сказал я. – Джон, – проговорил отец, – по правде говоря, я думаю, не попробовать ли какую-нибудь службу знакомств… – О господи! – вскричал я. – Мы можем сменить тему? Пожалуйста! Коул метнул на меня ядовитый взгляд, и мой отец, тяжело вздохнув, снова пришел мне на помощь: – Так как вы вдвоем познакомились? Секунду мы с Коулом сверлили друг друга взглядом. В его зеленовато-карих глазах сверкал вызов – он явно был мной недоволен. Наконец я повернулся к отцу. – Нас свел один общий знакомый. – Да, – с сарказмом подтвердил Коул. – Ума не приложу, каким местом Джаред при этом думал. – Знаешь, тебя никто не заставляет здесь оставаться, – раздраженно огрызнулся я. Он улыбнулся мне. – Верно подмечено, лапа. – Потом повернулся к отцу. – Был рад повидаться, Джордж. Надеюсь, ты остался доволен своим днем рождения. Я знаю, ужасно неприлично вот так убегать, но уверен, вы с Джонни все равно хотели пообщаться наедине. – И он, даже не взглянув на меня, поднялся из-за стола. – Ты что, уходишь? – изумился я, потому что вовсе не хотел выгонять его. – Именно так. Отцу, судя по виду, опять стало крайне неудобно. Стараясь подавить гнев, я проследовал за Коулом в гостиную, где он обулся и подхватил свои ключи. – Поверить не могу, что ты вот так уходишь посреди ужина, – прошипел я, надеясь, что отец нас не слышит. – Это невежливо. – Невежливо вел себя только ты, – сказал он, поворачиваясь ко мне лицом. – Ты настолько увлекся, обращаясь с нами, будто с детьми, что не заметил, когда это перестало быть нужно! – И что, черт возьми, это должно значить? – Ничего! – сказал он и захлопнул за собой дверь. А я остался стоять в гостиной, пытаясь успокоить себя перед тем, как возвращаться к отцу. Я сосчитал до пяти. А может, до двадцати пяти. Как только перед глазами у меня перестали плыть красные пятна, я вернулся в столовую, но отца там не было. Я обнаружил его на кухне. Он стоял у плиты и кусочком хлеба вычищал горшочек из-под чоппино. – Пусть этот парень и пирожок, – сказал отец, – но готовить он точно умеет!

***

Весь следующий день от Коула не было ничего слышно. Я был бы счастлив, если бы тишина продлилась еще несколько дней, поскольку еще не перестал на него злиться, но вечером мы собирались идти в театр. В четыре я сломался и позвонил ему, чтобы убедиться, что наши планы остались в силе. В нормальной ситуации мы бы сперва зашли в ресторан, но сегодня мы оба были склонны пропустить этот шаг. Коул согласился встретиться со мной у меня дома и оттуда вместе выехать в театр. Мне не терпелось увидеть шоу. Любовь к театру мне привила мать – отец театр не любил, поэтому с моих десяти лет она стала вместо него брать на спектакли меня. Я любил музыку, любил интересные сюжеты, но более всего театр привлекал меня тем, что напоминал мне о матери. Я относился к театру с тем благоговением, которое большинство людей приберегало для церкви, и, несмотря на подпорченное из-за Коула настроение, был счастлив наконец-то воспользоваться своим абонементом. К сожалению, едва Коул вошел, я понял, что сегодня вечером будет буря. Он был одет как обычно – в узкие темные брюки с легким свитером и шарфом. Еще на нем был пиджак, но не от костюма, а какой-то модный пиджак белого цвета – моднее, чем все мои вещи, вместе взятые, – и я готов был поспорить на свое месячное жалование, что он купил его не где-нибудь, а в Париже. Я плохо разбирался в моде, но этот его пиджак определенно выглядел так, словно еще вчера был на модном показе. Покрой у него был строгий, как у военного френча, и вместе с тем вызывающе показушный. – Ты что, пойдешь в этом? – не сдержавшись, спросил я. – Нет, солнце, – ответил он. – У меня там внизу «Армани». Я планировал переодеться в машине. Как Супермен. Может, я и заслуживал такого ответа, но извиняться не собирался. – Я думал, ты наденешь костюм, – сказал я. – Никогда. Даже на свои похороны. – Прекрасно. В машине мы не перебросились и парой слов и, как только вошли в театр, Коул сразу направился в бар, а я, догоняя его, сразу вспомнил тот вечер в Вегасе, когда мы выбрались в ресторан. Дома, когда мы были только вдвоем, его жеманность почти совсем исчезала, но на людях моментально возвращалась вновь, и, хотя за несколько месяцев, я к ней привык, сегодня Коул превзошел самого себя. Его походка была слишком вертлявой, жесты – слишком размашистыми, голос – слишком манерным. Обычно я не испытывал желания скрывать свою ориентацию, но и чрезмерно ее афишировать тоже не хотел. Быть с Коулом было все равно, что носить неоновую табличку с мигающей надписью: «Смотрите, я гей!» Из-за него я начал стесняться самого себя, более того, впервые за много лет, поймал себя на том, что стараюсь как можно меньше походить на гея. В баре мы встали в очередь. В кои-то веки он не трещал без умолку, а молчал. Поначалу я был просто счастлив, что мне не приходится его слушать, и даже немного расслабился, вспомнив, что скоро буду наслаждаться шоу, но потом взглянул на барную стойку, и злость во мне вспыхнула с удвоенной силой. Там стоял бармен – молодой, симпатичный и такой же лазурно-голубой, как Коул. Обслуживая клиентов, он то и дело посматривал на Коула, и каждый раз они улыбались друг дружке. – Ты специально встал именно в эту очередь? – резко спросил я. – Даже если и так, то что? – огрызнулся он. Смерил меня с головы до ног взглядом и повернулся ко мне спиной. – Твое снисхождение малость подзапоздало, дорогой. Я собирался ответить, но подошла наша очередь, и бармен – на бейджике было написано, что его зовут Трей – наклонился к Коулу на несколько дюймов поближе. – Что желаете, сэр? – спросил он с интонацией, которая просто сочилась намеками, и Коул бесстыдно ему ухмыльнулся. – Милый, вон то пино-нуар давно стоит открытым? – Та бутылка? Со вчерашнего вечера. Но для вас, если хотите, я могу открыть новую. Коул посмотрел на него настолько кокетливым взглядом, что исходящие от него флюиды почувствовали, наверное, даже люди, которые стояли за нами. – Я был бы очень тебе благодарен. Один бокал, пожалуйста, и еще бокал кьянти. – Мне открыть свежую бутылку и его тоже? – Нет, милый. – Коул искоса взглянул на меня. – Не утруждайся. – Не желаете сделать заказ для антракта? Оплатить можно сейчас, и тогда напитки будут ждать вас в конце бара. – Звучит роскошно. Сначала Трей налил вино мне и, когда Коул передал мне бокал, с неприкрытым любопытством оглядел меня, я же изо всех сил старался не испепелять его взглядом, в чем, увы, нисколько не преуспел. Затем он открыл бутылку для Коула и, повозившись немного – я не рассмотрел, чем он там занимался, – поставил бокал на стойку на коктейльной салфетке. И той секунды, пока Коул не спрятал салфетку в карман, мне хватило, чтобы увидеть написанный на ней телефонный номер. – Спасибо, милый, – сказал Коул и, подмигнув бармену, вручил ему две двадцатки. – Сдачу можешь оставить. – Я просто не верю своим глазам, – прошипел я, когда мы отошли от барной стойки. – Господи боже, солнце, в чем твоя проблема? Я что, сам попросил у него номер? Нет. А даже если б и так, то в любом случае это было бы не совсем твое дело, нет? – Дело не в номере! Дело в том… – Я умолк, потому что, по правде говоря, не знал, что сказать. Да, мне не понравилось, что бармен подсунул ему свой номер, как и полученные им взамен огромные чаевые. Но больше всего меня взбесило его открытое пренебрежение в отношении меня. С другой стороны, он был не виноват, что почти все его сегодняшние действия меня раздражали, и нападать на него за это было несправедливо. Я заставил себя остановиться и сосчитать до пяти. Потом сделал глоток вина, и мы демонстративно игнорировали друг друга до тех пор, пока не пришло время искать наши места. Антракт прошел в той же атмосфере, и хотя, когда мы забирали заказанное заранее вино, Трей был занят смешиванием коктейля, я заметил, что они с Коулом обменялись взглядами. – Ну так что, – сказал Коул в очевидной попытке снизить градус напряжения между нами, – ты уже видел этот мюзикл? – Нет. Но он очень популярен. – Костюмы просто изумительны, не правда ли? – Наверное. – Я, если честно, не обратил внимания на костюмы, и меня ни с того ни с сего разозлило, что он оказался внимательней. Это словно подчеркнуло мою уверенность в том, что между нами нет ничего общего. – Что еще скажешь? – спросил я, не сумев сделать свой тон хотя бы чуть-чуть дружелюбным. Он настороженно оглядел меня, потом, паясничая, ответил: – Скажу, что у вас с Эльфабой о-о-очень много общего. – Я не зеленого цвета. – Конечно нет, солнце. Речь скорее о поведении. Зажатом и без намека на чувство юмора. – Предлагаешь всем быть взбалмошными, как Галинда? – спросил я и по тому, как сузились его глаза, понял, что намек попал в цель. Отвернувшись, он осушил свой бокал с вином и ушел в зрительский зал без меня. Мне было плевать, что он злится. Мне было плевать, если я обидел его. Я стоял и проклинал себя за все, начиная со своего согласия поужинать с ним много месяцев назад и заканчивая сегодняшним походом в театр. Допив вино, я вернулся в зал и молча сел на свое место с ним рядом. Когда представление закончилось, я мечтал только об одном: убраться отсюда. Коул испортил то, что обычно приносило мне радость, и мне хотелось поскорей от него избавиться. Фойе оказалось забито людьми, которые толпились у киосков с рекламной продукцией, покупали себе выпить или, как мы, просто пробирались к выходу. Мы были почти у двери, когда я услышал знакомый голос: – Джонатан! – Я развернулся в толпе и узрел перед собой Маркуса. – Приятно видеть, что ты проводишь время не только на работе! – оживленно сказал он. – Идем, я тебя угощу. Черт. Отказать Маркусу было для меня невозможно. Но с другой стороны… – Идем, – сказал он, почувствовав мою нерешительность. – Моя жена где-то там, – он махнул рукой в направлении туалетов, – болтает с сестрой, так что я пробуду здесь еще не меньше часа. – Сэр… – Мы с радостью к вам присоединимся, – внезапно сказал Коул из-за моего правого локтя, и когда Маркус удивленно уставился на него, в животе у меня все сжалось от страха. – Я Коул. – Он протянул Маркусу руку. – А вы? – Маркус Барри, – натянуто ответил он, пожимая его ладонь. – Мой босс, – сказал я Коулу, надеясь, что он услышит мою мысленную мольбу не ставить меня в неловкое положение. – Маркус! Ну конечно. Так приятно наконец познакомиться с тем, о ком столько наслышан. Медленно краснея, Маркус крутил головой, глядя то на меня, то на Коула. – Прошу прощения, – сказал он, явно подрастерявшись. – Вы друг Джонатана? О господи. Мне отчаянно захотелось провалиться сквозь землю. Не то чтобы я скрывал на работе свою гомосексуальность, просто так вышло, что эта тема никогда не всплывала. Я не ходил на корпоративные вечеринки и не выбирался выпить с ребятами пива. Я выполнял свою работу, но ни с кем не сближался. Такова была моя личная, добровольная версия «Не спрашивай – не говори». Некоторые из моих коллег, кажется, что-то подозревали, но спросить напрямую никто до сих пор не осмелился. Коул вопросительно на меня оглянулся, а я стоял, как идиот, и пытался придумать ответ. Назвать его просто своим знакомым было оскорбительно, а своим партнером – откровенной неправдой. Сказать же, что он мой любовник, значило смутить Маркуса. Без вариантов. В конце концов, так и не дождавшись от меня помощи, Коул повернулся обратно к Маркусу. – Я его спутник – вот что, похоже, не в состоянии сказать Джонни. – О. – Маркус покраснел пуще прежнего и, запинаясь, проговорил: – То есть вы… хм-м… пара? Коул улыбнулся ему, слегка трепеща ресницами, и я испугался, что неизбежный сердечный приступ хватит Маркуса гораздо раньше положенного. – Полагаю, нас можно назвать друзьями с привилегиями, – сказал Коул. – О, – повторил Маркус, покрываясь испариной, и я заметил, что он начал прочесывать лихорадочным взглядом толпу – вероятно, высматривая жену, чтобы та пришла и спасла его. – Коул! – встревоженно шикнул я. – Что, солнце? Ты против такого определения? А как бы ты сам классифицировал нашу дружбу? – Маркус, спасибо за предложение, но нам правда нужно идти… – Конечно, – с заметным облегчением сказал Маркус. Схватив Коула за руку, я потащил его к двери. Как только мы вышли наружу, он зло оттолкнул меня. – Отпусти меня! Я не ребенок! – Какого дьявола ты назвал нас друзьями с привилегиями? – рявкнул я. – Я ждал, что ты сам ответишь, но ты просто стоял с разинутым ртом! Я подумал, что он заслуживает хоть какого-то ответа. – И ты не мог выразиться не в лоб? – Мне надо было соврать? Ты сам пригласил меня выйти на люди, хотя у тебя явно с этим проблемы! Может, составишь мне список того, что можно говорить, а что нельзя, когда мы сталкиваемся со знакомыми? Может, проинформируешь меня, как именно я обязан классифицировать наши отношения на случай, если нас опять спросят? А то, не дай бог, снова вгоню тебя в краску. С этими словами он зашагал к машине, а я, кипя от злости, потащился за ним следом. В ледяном молчании мы выехали ко мне домой. Я был зол на него как черт. И еле сдерживался, чтобы не наброситься на него, но знал, что сделаю только хуже. Лучше всего нам было доехать до моего дома, где он припарковал машину, и разбежаться по меньшей мере на несколько дней – пока я не смогу смотреть на него без распирающего меня изнутри бешенства. Когда мы доехали, то он, вопреки моим ожиданиям, не пошел к машине, а последовал за мной к дому, и я предположил, что он, вероятно, забыл свои ключи на столике возле двери. Я открыл дверь, мы вошли, однако он не забрал ключи и не ушел. Оставаться, впрочем, он тоже не собирался – потому что не разулся, как только переступил порог. – Ну, – сказал он, промаршировав через комнату и вызывающе развернувшись ко мне с рукой на бедре, – давай, выкладывай. – Выкладывать что? – процедил я сквозь зубы. – То, из-за чего ты на меня взъелся. Ты весь вечер был абсолютно невыносим, а сейчас у тебя практически пена идет изо рта. Так что заканчивай вариться в своем собственном соку, и давай просто со всем этим покончим. Так в чем твоя проблема? Я хотел сказать, что никаких проблем нет. Я хотел попросить его уйти, пока я не сказал что-то жестокое. Но его поведение только разозлило меня еще сильнее. Вся его жеманность полезла наружу – да так, что был акцентирован каждый ее аспект: то, как вибрировал его голос, то, как он стоял, положив ладонь на бедро, то, как он отбрасывал с лица волосы, и то, как он, будучи на пару дюймов меня ниже, умудрялся смотреть на меня сверху вниз. – Ты правда не понимаешь? – спросил я. Он отвернулся от меня, театрально взмахнув челкой. – У меня есть кое-какие предположения, но лучше работать с холодными фактами, не согласен, солнце? – Прекрасно! – Я из последних сил сдерживался, чтобы не закричать. – Хочешь знать, что меня беспокоит? Ты! Вот что. Просто уму непостижимо, что ты выделывал в театре! И с кем! С моим боссом! А вчера и с моим отцом! – В том, что случилось вчера, виноват был не я, а ты… – Что? – …и если ты стыдишься своей ориентации, то это не мои проблемы. – Я не стыжусь того, что я гей! Я стыжусь тебя! Черт, неужели тебе обязательно всегда так кривляться? Он застыл. На мгновение он стал совершенно неподвижен. А потом очень медленно повернулся ко мне лицом. – Повтори, что ты сейчас сказал. В глазах у него загорелось злое предостережение, но я проигнорировал его. – Ты меня слышал. – Естественно, слышал, – ответил он ледяным тоном. – Но, так уж и быть, решил дать тебе шанс забрать свои слова назад. Довольно дипломатичный шаг с моей стороны, не находишь? – Я не собираюсь ничего забирать назад! – Ты точно уверен, дорогой? – Отвернувшись от меня, он отточенным движением вскинул голову. Он давал мне возможность замять ссору до того, как я зайду слишком далеко, но меня было уже не остановить. Дрожа от бешенства, я мог думать только о том, как он выступил перед моим отцом, и о смятении на лице Маркуса. – Я не хочу забирать свои слова назад, Коул! Я хочу, чтобы ты мне ответил! Почему тебе непременно нужно вести себя, как… как… – Я запнулся, не испытывая большого желания произносить ни одно из слов, всплывших у меня в голове. Но было уже слишком поздно. Он развернулся и пригвоздил меня к месту пронзительным взглядом. – Как кто? – спросил он, наступая на меня. – Ну? Каким термином ты собирался швырнуть мне в лицо, лапа? Думаешь, я не слышал их все? Педик, шлюха, феечка, гомосек… Именно эти термины и пришли мне на ум, но вслух они прозвучали еще омерзительней, чем у меня в голове. Мне стоило бы устыдиться, однако из-за того, что он так легко разгадал меня, я взбесился еще сильнее. – Господи боже, Коул, я не собирался говорить ничего такого! – Не разыгрывай дурачка, дорогой. Это было написано у тебя на лице. – Подбоченившись, он выставил одно бедро вперед и вздернул подбородок, назло мне превращая свою жеманность в настоящее шоу. – Дорогой, – он помахал мне ресницами, – тебя так сильно это оскорбляет? В спальне, насколько мне помнится, ты никогда против этого не возражал. – Проклятье, Коул, речь не о спальне! Речь о том, как ты ведешь себя на людях! Почему тебе надо изображать из себя все идиотские стереотипы, придуманные о нас в Голливуде? – А почему тебе надо вести себя, как надменный, зажатый хер? – О, то есть, ты предлагаешь начать обзываться, вместо того, чтобы рационально все обсудить? – О, прошу прощения. Мы правда что-то рационально тут обсуждаем? Ну прости. Я не знал. Я думал, ты занимаешься тем, что нападаешь на меня за то, что я не являюсь точной копией всех тех натуралов, которых ты когда-либо мечтал выебать! Вылетев из его уст, это слово казалось еще непотребней, чем было. Я понял, что до сих пор ни разу не слышал, чтобы он ругался. – Коул, прекрати! Я не нападал на тебя! – Что ж, дорогой, значит, мне показалось. – Меня зовут не «дорогой». Меня зовут Джонатан. Если тебе сложно запомнить такое длинное имя, можешь называть меня Джон. – В данный момент я бы предпочел назвать тебя совсем по-другому. – Бога ради, это был мой босс. Мне с ним работать! Мне нужно, чтобы он меня уважал! Неужели так трудно было вести себя чуть потише? Его глаза вспыхнули, и он, к моему изумлению, в мгновение ока прервал свое шоу. Как будто упал занавес. Внезапно вся манерность с него слетела – он стоял передо мной и излучал только ярость. – Думаешь, ты первый мужчина, который меня стыдится, Джонни-бой? Думаешь ты первый попросил меня «быть потише»? Так вот, ты не первый! Меня просили измениться мужчины много лучше тебя, и я отвечу тебе то же, что отвечал им: иди к дьяволу! Он развернулся и пошел к двери, по пути подхватив со стола ключи. – Черт, Коул! Стой! Но он не остановился. Он хлопнул дверью так сильно, что в окнах задребезжали стекла. Догонять его я не стал.