Один на бесконечность

Ты недавно считал часы до нашей встречи, я же— твои пулевые ранения. Могла ли я подумать, что это так закончится? Конечно нет. Заслужил ли ты это? Точно нет. Но выберу ли я тебя, если ты снова ставишь меня перед выбором? Дайте подумать. Нет. Слушала, с каким придыханием ты цепляешься за жизнь, пытаешься развязать свой галстук, чтобы подышать ещё хоть немного. Подышать, чтобы видеть, как ты умираешь. Видеть, как ты покончил с этим тут, в каком-то грязном сарае. Умрешь, как никому не нужный отброс. Тебя уже сравняли с землёй, буквально начиная вдавливать твоё горло в рыхлую землю. Так ли должен был умереть лучший киллер комиссии? Да. Ты боялся смотреть на себя, чувствуя, как все вокруг тебя окрашивается твоей кровью. И ты бессилен. Ты хочешь убить себя сам, только чтобы не видеть и не чувствовать себя беспомощным. Что ты, черт побери, даже не можешь пошевелиться. Отвернуться, чтобы я не видела тебя таким жалким. Зато ты не боялся смотреть в мои глаза. Делал это на сколько хватало сил. Тебя трясло в агонии от дикой боли, но ты не позволял мне чувствовать твою слабость. Пытался её скрыть, до последнего цеплялся за жизнь. Ты даже умирал красиво. В твоих глазах не было чего-то грязного, кроме стекающей струи пота, смешанного с пылью, грязью, какими-то опилками и кровью. Ты даже немного улыбался, уголком рта, ты не был способен на большее. Но ты явно признавал, что, кажется, в этот раз ошибся по-крупному. Поставил все и проиграл. — Не пытайся найти во мне ненависть.— Он говорил тихо, и я, рассчитав это как последние его слова, наклонилась ближе. Я ненавидела кровь, мне пришлось перебороть головокружение и брезгливость, присесть рядом в самую лужу. В самую лужу крови, которая хлещет из тебя. Думал ли ты, что мы так закончим? Наверное, мог догадаться. — Да, я не заметила её. Только не говори, что любишь. Слишком скучно.— Я стойко держалась, не давая слабину. Мои глаза горели злостью и чем-то сильным, что переворачивало моё сознание раз за разом, больно отдаваясь в ушах. Неконтролируемое чувство агрессии и желание свернуть тебе шею. — Не скажу. Я позволил тебе убить себя. В первый раз—морально, а сейчас.— Он попытался рассмеяться, но получился лишь стон боли, переходящий в хрип и сплевывание крови. — Но, знаешь, ты спрашивала, что самое ужасное в том, чтобы быть киллером. Перед смертью, наконец, скажу. Это знать, сколько крови на твоих руках. Сколько ты, тварь, жизней уничтожил. Сколько ты, меркантильная сволочь, забрал. И все это ты сделал руками, которыми чистил зубы, ел и гладил себе одежду, придерживал чью—то талию, крутясь в танце. Так вот. Моя кровь на твоих руках. Всегда была. Есть. И будет. Восьмая Харгривз, ты убила меня. И тебе с этим жить. Наверное, он рад, что умрёт с улыбкой. — Зачем сделал, если все прекрасно знал? — Я проглотила его обвинения, уже даже решив, как он поплатится. — Я выбрал. Что-то щёлкнуло в мыслях, и пока я не передумала, надо было действовать. Я достала револьвер, аккуратно приоткрыла его рот. Он дрожал. Он понял. Аккуратно засунула папин талисман ему в его прекрасный рот с прекрасными губами, которые ещё недавно ублажали меня, одаривая меня комплиментами. Целовали шею, вены, говорили романтичную чушь на ушко. — Ничего личного. Он смеялся. Как безумно это было слышать. Слышать, как смех перерастает в предсмертный крик. Все поплыло, и, кажется, я упала рядом. Достойно.

***

Меня с силой ударили по лицу. Какой контраст ощущений. Щеки адски горели, я бешено дергалась на стуле, громко ругаясь. Всё-равно, кто это. Заслужили. Дергала руками, по щекам текли слезы, я кричала, пугаясь своего же истошного вопля. Стул, к которому я была привязана, оказался не готовым к такому испытанию. Я буквально чувствовала, как он скоро развалится, если я не успокоюсь. Я глубоко дышала, пыталась осмотреться. Незнакомая комната, скорее смахивающая на какую-то детскую комнату. Разбросанные игрушки, незаправленная кровать, куча книг, кажется, даже школьных. Ручки, карандаши, верёвки на моих руках. Стул и я посередине комнаты. Очень хорошо я вписалась. Не знаю, как сейчас, но видимо сейчас мои ровесники не изучают теоремы в школах, зато вот как пытать человека—да. — Оказалось, один из моих номеров хорошо сделал свою работу, и теперь у меня есть точка воздействия на тебя. — Старый маразматик не смог убить девчонку и позвал для этого своего сына? А ты что уставилась? — Я грубо рассматривала Монокля и рядом стоящую Восьмую. Маленькую меня. Как тебе смотреть, как мучают меня? — Ты нужна была живой. И, мне неприятен твой тон. Помни, ты в гостях. Тем более, тут есть люди сильнее тебя.— Старик подошёл ближе, убирая волосы с моего лица. — Не трогай меня, понятно? В отличие от неё, ты мне не отец, и я буду делать то, что захочу.— Я немного успокоилась, понимая, что то что я видела, не похоже на реальность. И на сон не похоже. Значит, это было будущее. Вот, только чьё? Моё, или её? Я недоверчиво рассматривала девочку. Она стояла неподвижно, казалось, даже не дышала. Строгая форма академии, бледное лицо, уложенная чёлка и сжатые губы. Смирение. Как ужасно. Надо срочно валить. Сообщить всем о том, что я видела. Я не могу потерять Пятого. Все мои противоречивые мысли отступили, поздно для обид и печалей. — Встретимся в аду.– Я сдула с лица пряди волос, вводя в недоумение присутствующих. Собралась с мыслями и телепортировалась. Я даже не собиралась тратить на них время. Не сейчас. Хотя понимала, что это не конец, и мне в любом случае ещё предстоит с этим разобраться.

***

— Неужели это нормальный кофе? — Пятый улыбался, скрывая недосып и стресс за легкой улыбкой. Как сложно так делать? — Да, Колумбийский.— Эллиот странно посмотрел за спину Пятого, который, кажется, уже и не придавал значения странным звукам. — А ты будешь? — Номер Пять не понял вопроса Эллиота, недоуменно приподнимая брови. — Мне хватит просто воды, правда, тебе придётся держать мне стакан. Пятый дёрнулся, резко разворачиваясь. … Мы первый раз посмотрели друг на друга. В этом было что-то интимное, похлеще того, что снилось ему по ночам, полагаю. Я молчала. Он тоже не спешил говорить. С каждой секундой затянувшегося молчания сердце падало ниже. Кажется, несмотря на то, что мы оба что-то чувствовали, этого было мало. И я его понимаю. — Может, тебя развязать? — Эллиот тихо сломал тишину. Я буквально слышала, как она треснула, пошла трещинами и окончательно развалилась. Или это мое сердце? Я лишь кивнула. В горле пересохло. Пятый не двигался, прожигая взглядом. Надеялся, что это что-то изменит. Я же видела, как я аккуратно засовываю пистолет ему в рот. Меня передернуло, я явно его смутила. Эллиот поспешно развязал меня, я с облегчением двигала запястьями, разминая их. — Что с Диего? Я нажала на кнопку, вызывающая босса. — Это первое, что ты скажешь мне? Первое, что ты скажешь лично мне, смотря в моё лицо? Ты серьёзно? Спустя три чертовых месяца?! — Пятый всплыл, одним жестом прогоняя Эллиота с кухни, который поспешно прикрыл дверь за собой. Я продолжала молчать. Я боялась вообще говорить. — Думаю, это может подождать. Наши взаимоотношения могут подождать, пока идет речь о предстоящем апокалипсисе. Пятый подошёл ближе, окончательно сбивая мои мысли. Я из последних сил пыталась отвечать отстраненно, что ты творишь? Я пыталась забыть, что я видела в будущем. Я просто не смогу тебе сказать, что я тебя убью. Что тебе надо держаться дальше. Что наши отношения—одни смерти и несчастные случаи. Что я снова гублю нас всех, тяну в глубину страданий и безумств. — Не смей переводить тему. Так больше не прокатит.— Пятый стоял буквально напротив меня, скрестив руки на груди. — Наши первые встречи каждый раз идут комом, не находишь? Может, мне как и в тот раз, просто уйти? — Я даже успела сделать один шаг в сторону, пока мою руку перехватили, несильно сжимая. Спасибо, что сделал это. — Нет.— Это все, что он сказал. — Да.— Я выдернула свою руку из его. Он прожигал меня взглядом. Пожалуйста, просто пойми, что так лучше. Трудно, но зато ты будешь жив. Умоляю. — Ты боишься меня.— Пятый констатировал факт, правда, не думая, что он может быть неправдой. Я боюсь что я прикончу тебя, придурок. — Пятый, я боюсь себя. Себя, и то, что я делаю. Пока ничего хорошего.— Я скопировала его позу, скрещивая руки. Только они кричат о том, что я снова ломаюсь. Что мои три месяца работы снова треснут, что я снова слабая. Что я снова виновник адского пира. — Я не понимаю, что ты имеешь ввиду. Есть ли смысл вообще мне понимать, скажи сразу? Его голос сломался ближе к концу. Он напрямую спрашивает меня о том, что мы оба усердно избегали. Боялись. И прокручивали в голове, как виниловую пластинку. Я судорожно вздохнула, отворачиваясь. И я не была готова ответить сейчас. Меня переполняла ненависть за то, что я сделала. Боль, за то что заставила его мучаться и переживать. За то, что такая не идеальная. Не такая, какая нужна ему. Здравый смысл кричал в рупор: Оттолкнуть, нельзя пытаться. Но, кажется, я, как и он. Поставлю все и проиграю. Оттолкнуть нельзя, пытаться. — Я так грубо тебя бросила, оставила, выбрала идти без тебя, а ты все ещё думаешь, что я достойна быть с тобой? — Я не поворачивалась, я просто боялась, что расплачусь. Я боялась, что потеряю его при любых обстоятельствах. Как давно я настолько сильно зависела от человека? Он не должен видеть меня слабой. Он не должен знать, на что я способна. — Не смей искать мне оправданий. Я поступила глупо, на эмоциях, но все же. Выбор пал не в твою сторону, и это уже много значит.— Я поглаживала свои плечи, пытаясь согреть продрогшую душу. Чувствовала его тяжелое дыхание. Нервничал хуже меня. Пожалуйста, скажи, что я права. И мы закончим. Я переживу, напьюсь, влюблюсь в другого. (нет). Но все же. Тяжелое молчание заставило меня мысленно считать про себя, отсчитывая последние секунды. — Поэтому, наверное, нам стоит… Зачем? На мои плечи легли его тёплые руки. Я дернулась, но когда юноша немного сжал их, я снова смирно стояла, затаив дыхание. Мое нервное сознание возбуждала просто мысль, что он в таком же состоянии, как и я. — Нам стоит пробовать. Снова. И снова. Плакать, обниматься, спасать мир, танцевать и пить кофе. Жить. Вместе.— Его руки плавно оглаживали мои плечи, пытаясь расслабить. — Мы не идеальны. Мы нервничали, срывались, боялись открыться. Нас связало глупое обстоятельство, и поверь, твоя неумелая ложь—капля в море о том, что ты могла сделать. — Ну, в этом ты частично прав. Я делала вещи и хуже.— Я развернулась, оказываясь очень близко к парню. — Например? Совращала меня на людях, зная, что я не смогу ничего сделать? — Он сказал это куда-то в ухо, с явным намёком на то, что он от меня просто так не отстанет. — Ну, к примеру, я помешала тебе переспать с Куратором. Честно. Я честно пыталась не смеяться, наблюдая за ошеломленными глазами парня, который от шока даже немного отшатнулся. — Что? Какого черта? — Он издал полустон разочарования. — Но, если честно, выглядел ты стремно. Ворчливый старик.– Я увернулась от его руки, которая пыталась притянуть меня ближе. — Это было оскорбление! Я, если ты не помнишь, остался тем же, как ты меня назвала, «стариком»! — Он явно негодовал, но, несмотря на это, наконец заключил меня в объятия. Боже, как мне этого не хватало. Его крепкие объятия, которые говорили все за себя. Как он прижимал меня к себе, стараясь буквально прочувствовать, снова раствориться во мне, как это было, когда мы лежали утром в обнимку. — Ну, в отличие от него, ты не пытался меня убить. Естественно, у тебя не получилось меня никак ранить, но ты пытался. Дважды. От этого его хватка ослабла, он явно не хотел это услышать. Я обещала быть честной перед ним. — Я стрелял в тебя? Думаю, это идеальное событие может считать нас квитами. Ты бы никогда не бросила меня, я бы никогда не попытался тебя убить. Мы оба прерывисто вздохнули, понимая, что это откровенная ложь. Но, наверное, именно она нас и связала, и теперь я снова находилась в его объятиях, он поглаживал меня по голове, отстраненно целуя в макушку. — Ты даже не спросишь меня не о чем? — Ты снова все портишь. Каждый думал о своём, и, наверное, в этом и было наше счастье. Мы стояли так какое-то время, пока я не почувствовала подступающее головокружение. Как во время. — Давай, удачи. Жду тебя с новыми силами.— Его голос был тихим, но несмотря на это, я охотно верила его словам.

***

Мама нервничала. Она держала меня за руку, наблюдая за мной. Надеюсь, сидит она тут не так давно. Я сонно пробормотала что-то, отворачиваясь от неё. — Вставай. Ты должна встать.— Её голос был беспокойным, она дергалась, явно напуганная. — Сегодня воскресенье, и я не планировала так рано просыпаться.— Я попыталась лишь сильнее закутаться в одеяло, но мама быстро отбросила его в сторону под мой недоуменно-возмущенный стон. — Вставай. Пожалуйста. Её волнение передалось и мне. Я быстро накинула пижамную рубашку Эллиота и домашние штаны, шагая за мамой. Откуда у меня тут рубашка Эллиота? Мама буквально волокла меня за собой, крепко сжимая мою руку в области запястья. Да что черт побери происходит? На кухне витал аромат странных насыщенных духов, чаем, алкоголем, который я так не любила, какими-то травами, и куревом. Ясно. Куратор сидела за нашим обеденным столом, мирно попивая чай. Между прочим, из моей любимой кружки. Я вышла немного вперёд, закрывая маму за собой. Из нас двоих я определённо лучше разговаривала с такими тварями. — С пробуждением. Прическа ужасная.— Она мило улыбнулась, помешивая ложкой напиток. — Ну, я могу причесаться, а вот вам это уже не поможет.— Я застегнула пуговицы на рубашке, забывая, что Куратор любит идеальность. — Не думала, что ты тогда говорила серьёзное, когда сказала, что у тебя было много мальчиков.— Женщина всячески меня провоцировала. — Это я подчерпнула у вас.— Рука Куратора дрогнула, я считала это своей маленькой победой. Маме явно было нехорошо от происходящего и она присела на стул, перебирая руками подол своей одежды. — Что же, милая, узнаю тебя и твой пылкий нрав. Вся в отца. Кстати, о нем. Ничего не слышала? — Её пальцы оглаживали блюдечко, которое я в мыслях пообещала потом разбить. — Вы буквально вышвырнули меня из вашей реальности, нет, больше я с ним не пересекалась. Точнее, после нашей встречи в вашем кабинете.— Я продолжала находиться в недоумении. Никогда бы не подумала, что на кухне, где мы с мамой любили пить чай, где отец с мамой танцевали под хиты десятилетней давности, настраивая радио на любимую волну, где так хорошо был виден закат, и с чем связано так много воспоминаний, превратится в напряжение, от которого мама чуть не упала в обморок. Жалкая картина. — Твоего отца объявили в розыск. Он продвигал революционные идеи в массы Комиссии, за что поплатился. Сейчас он в бегах, и именно ты мне поможешь. Сердце сделало несколько ударов. Но, кажется, мне по голове, а не в теле. Папа в розыске. Что происходит? — Мама, пожалуйста, выйди из комнаты, будь добра.— Я повернулась, стараясь улыбаться не натянуто. Она всю жизнь винила себя в своей слабости. Она—нервная, с кучей подростковых комплексов, робкая и нежная. И мы с отцом позволяли быть ей такой, какая она есть. Любили и оберегали. Не меняли, позволяя ей жить так, как она хочет. По её взгляду было понятно, что у меня на лбу прямым текстом, кажется, из крови, было написано: — Всё меняется. Мама закивала, целуя в лоб, судорожно обнимая и покидая комнату. Я отвернулась, переводя дыхание. Сердце сжималось видеть её такой. Так не должно быть. Мама должна быть счастливой. Нам не повезло. Мы не так близки, как хотели. Но я продолжаю бесконечно любить её. Куратор, кажется, даже не смела мешать развернувшейся драме. Я тихо присела на стул, где сидела мама, и потерла свои виски. Даже не пыталась казаться сильной Кажется, я ещё не отошла от эмоциональной встречи с Пятым. Какой кошмар. — Знаешь, чем вы очень похожи с Пятым? — На удивление, она говорила спокойно, и я не могла понять, в чем тут подвох. — Мы сдерживаем свои обещания? — Я тут же прикусила язык. Не то. — Нет, оба мимо. Ты все-таки вернулась, хотя мы просили этого не делать. Пятый сбежал из комиссии, хотя знал, что это нельзя. Дело в другом. Она не смотрела меня, продолжая помешивать уже остывший чай. Мы обе казались разбитыми. — Вы оба всегда делаете все ради семьи. Именно поэтому, думаю, ты согласишься на то, что я предложу. Мое сердце летело в бездну. Я натянуто улыбнулась, кивая. Теперь это полный конец. У меня снова нет выбора, и мной снова жёстко манипулируют. С помощью семьи. Как низко. Как низко ты пала, что снова разрешила собой воспользоваться. Куратор начала что-то неспешно говорить. Слова её сладки и звучны, не поверю, если она скажет, что не писала заранее текст. Снова соврет, напудрит мне мозги, снова привяжет нитки, заставит танцевать на её чёртовых углях души. Я же завороженно рассматривала кухню. Трещину в плитке, старый чайник, пошарпанный стол, мой любимый стол и папин кофейник, мама так и не решилась его выкинуть. Я посмотрела ей в глаза. Попала в холодную воду, где она мне пророчила смерть. Камнем падала все ниже, лёгкие наполнялись водой. И только щебет в моей голове, иллюзия сыграла злую шутку, добивая меня мимолетным. Мимолетным шансом вздохнуть. — Всё изменилось. Голосом Пятого это слышать ещё хуже, и я окончательно утонула. Все изменилось.