In his eyes

Саша заёбывается. Конкретно так заёбывается и на работе, и вне оной. Операция летит к чертям вместе с мечтами о нормальном зрении и нормальной жизни, расходы на линзы существенно увеличиваются — из дома теперь только в них, никаких очков — а цвет глаз меняется с такой частотой, что в какой-то момент Саша его запоминать перестаёт. Раз уж его родственной душе абсолютно наплевать, что кому-то может быть неудобно или некомфортно каждый день новым цветом глаз щеголять, то и Саше вообще неинтересно, какого цвета волосы у его «идеальной пары». Хоть радужные, хоть серобуромалиновые. Линзы всё перекроют. Методом борьбы с заёбанностью становится поход в бар. Для Саши это абсолютно нетипично, но все киногерои делают именно так и успешно справляются со всеми проблемами, а Голливуд уж точно не будет нагло врать простому кинопотребителю. И вообще, всем можно, а Казьмину что, нельзя? В силу аллергически-трезвого образа жизни Саша знает всего три или четыре хороших бара, но там велик шанс встретить знакомых, а от мыслей о светской беседе сейчас откровенно тошнит, так что в ход идёт техника «слепой парковки»: Саша просто ищет место, где можно бросить машину, и бредёт по направлению к ближайшей яркой вывеске. Такой эксперимент заранее обречен на успех — когда ты заебался буквально от всего, требования к бару сведены к минимуму. Алкоголь есть? Отлично. «Теплую атмосферу» и «стильный интерьер» можете оставить себе, спасибо, сейчас вообще неактуально. У барной стойки Саша подвисает. Напиться и забыться хочется, но не можется в силу непереносимости определенных химических соединений, а в тридцать лет приходить в бар исключительно для того, чтобы заказать что-то безалкогольное, как-то неловко. Что делают киногерои в такой момент? Правильно, ничего, потому что где вы видели киногероя с непереносимостью алкоголя, решающего свои проблемы путём похода в бар. Тьфу. Так себе пример ты выбрал, Саш, на троечку с минусом. Минут пятнадцать Саша хмурится над списком вычурных коктейлей, потом наконец соглашается на предложение бармена помочь определиться с напитком, слушает подробное описание каждой позиции меню… И останавливается на капучино. Выбор серьезного зрелого мужчины. Только ради этого в бары по вечерам и надо ходить. Саша бы сам над собой посмеялся, но бармен проявляет чудеса профессионализма и ни на йоту в лице не меняется. Невероятной выдержки человек. Опытным путём выясняется, что барная стойка — совсем не то место, где надо сидеть, если хочешь, чтобы тебя просто не трогали. В одно ухо тебе пьяно пытаются рассказать историю чьей-то жизни, путаясь в словах, в другое пытаются соблазнить, перемежая слащавые комплименты пьяным хихиканьем и икотой, в несуществующее третье пытаются объяснить, почему некая «она» на самом деле «вообще не она, которую ждал, а она, ну, которую ну не ждал», а в несуществующее четвертое… С трудом выпутавшись из паутины чужих слов, Саша медленно дрейфует туда, где никого нет — к столикам перед крохотной сценой. Он даже не сразу понимает, что там вообще-то кто-то выступает, и только минут через пять слышит слова знакомой попсовой зарубежной песенки и взгляд на сцену поднимает. Парень лет двадцати, нервно перебирая пальцами по микрофону, смотрит на Сашу… Поёт именно для Саши как будто бы. Саша хмурится недоуменно, а потом резко вину чувствует. Ну конечно, остальные-то по кабинкам сидят или у барной стойки толкутся, на музыку внимания не обращая, а тут целый слушатель образовался — специально ведь пришёл, поближе сел, слушает… Слушает. Правда, не музыку, а своих персональных тараканов, у которых сейчас тоже концерт по заявкам, но со стороны-то этого не видно… Черт. Неловко. Песня как раз заканчивается. Певец последние ноты выпевает старательно — слишком старательно, на Сашин вкус, но у молодых всегда так, легкость и определенная наглость приходят с опытом и уверенностью в себе — и замолкает. Повисает пауза. Саша старательно изучает свой капучино. Пауза затягивается. Тараканы на разные голоса поясняют, что аплодировать тут неуместно, всё-таки бар, а не концерт, а просто проигнорировать как-то невежливо, всё-таки коллеги, и есть же какая-то этика; Саша пытается перетравить их дихлофосом, выкинуть из головы все тревожные мысли и впервые за неделю попробовать просто вдохнуть и выдохнуть спокойно, и... — Посидите тут еще немного, ладно? Саша от неожиданности дергается, когда парень внезапно уже не на сцене, а рядом с его столиком оказывается, и чуть кофе не обливается, по блюдцу дар кофейных богов расплескивая. — Что? — Вы… Ну… Если вы еще уходить не собираетесь, посидите тут, пожалуйста, если не очень сложно, — начинает тараторить парень, изумрудно-зелёную прядь волос нервно теребя и взглядом бегая то по Саше, то по полу, то вообще словно бы по какой-то другой, невидимой простому глазу вселенной, — Можете не слушать, я же понимаю всё прекрасно, я потише буду или что-то на ваш вкус могу спеть, вы только посидите… — Посижу, — соглашается Саша, просто чтобы этот поток сознания оборвать. Он и без просьб собирался еще здесь посидеть: кофе есть, лишних людей нет, никто не дергает, на фоне музыка легкая и голос вроде приятный, без лишнего надрыва и хрипов. Не сказать, что это очень помогает справиться с тотальной заёбанностью, но лучше уж так, чем дома в стену смотреть и пытаться решить, сразу лечь спать или несколько раз умереть в какой-нибудь компьютерной игре, потому что никакой мотивации нормально играть уже не осталось. — Спасибо, — с явным облегчением выдыхает парень и без каких-либо объяснений лезет обратно на сцену, чуть стойку от микрофона не роняя и о собственные же ноги спотыкаясь. Саша только головой удивленно качает. Бывает же. Встречается же. *** — Они говорят, что это нерентабельно, — объясняет Яр часа через два, за Сашиным столиком сидя и на какой-то коктейль на основе энергетика налегая так, словно сейчас вовсе не половина двенадцатого ночи, а где-то восемь утра, — Что я нерентабельный. Саша сам виноват — любопытству поддался и парня к себе после выступления подозвал, планируя просто выяснить причины той странной просьбы и уехать уже домой, в родные стены и родные тараканьи объятия. Парень («вообще Ярослав, но лучше Яр, так круче, вроде сценического псевдонима, а то если полным именем, то я как будто не современный исполнитель, а член ансамбля ложкарей») воспринял это как приглашение и, где-то между сценой и Сашей всякое стеснение потеряв, плюхнулся рядом. — Что живая музыка в таком баре никому не нужна уже, и я, получается, уже не сотрудник, а просто ненужная статья расходов. А мне, вообще-то... Саша почему-то ждёт что-то вроде «обидно за музыку вообще и за барное исполнение эстрады в частности, так что я иду на принцип», но Яр оказывается куда более прагматичным. — ...за комнату платить надо и жить на что-то в этой вашей страшно дорогой Москве. Работа, конечно, не мечта, но я и её с трудом нашел, потому что молодой артист без образования мало кому нужен... — Яр явно готов говорить еще очень долго, но натыкается на Сашин усталый и уже несколько расфокусированный взгляд и быстро подводит свой монолог к логическому концу, — Так что теперь я вот пытаюсь доказывать свою рентабельность. Сегодня вы меня слушали долго, завтра, может быть, еще кто-то... План очевидно провальный, а вот руководство у бара явно не промах — Саша сегодня на собственном опыте убедился, что посетителям и правда не до живой музыки, и Яра, которому вообще-то надо отдыхать-спать-есть-братьбольничный-получатьзарплату, без особых потерь для бизнеса можно заменить на пару музыкальных колонок. Но кто Саша такой, чтобы человека обламывать? Его самого вот с операцией обломали, ему очень не понравилось. К тому же, даже на месть своей родственной душе энергии не осталось, не то что на попытки вернуть наивного ребёнка в реальность... — Может, — соглашается Саша. Яр несмело улыбается в ответ: — Вот и я говорю, что может. Саше после этой улыбки кажется, что давать ложную надежду может быть еще хуже, чем просто человека обламывать. Саша решает подумать об этом завтра.