In his eyes

Яра описать сложно. Да он сам, по сути, сложный — глубокий, творческий, мир по-особому чувствующий и ведущий себя то младше, то на пару десятков лет старше Саши. Яр тактильный до одури, рядом старается быть, ближе жмётся, с объятиями постоянно лезет, была бы его воля — в машине точно у Саши на коленях бы сидел, а не на соседнем кресле. Шутки из серии «ты, часом, в меня не влюбился?» разбиваются об упрямую максималистскую философию имени Баярунаса — влюблюсь я только в родственную душу, на меньшее моё графское величество размениваться не будет — но всё равно выходят смешными и в тему. Яр одновременно амбициозный до безумия и до этого же безумия в себе неуверенный: в мечтах видит себя на сцене лучших концертных площадок России и мира, в жизни за работу в баре цепляется, пальцы ломая, потому что «Саш, да кому я нужен-то, хорошо хоть тут пока еще не выгнали», и каждому просмотру на своих видео искренне удивляется. Яр в каком-то смысле безумный — по-настоящему сумасшедшие, но прекрасные идеи из него прут постоянно, жаль только, что сил и средств их реализовывать часто банально нет. Яр серьёзный и дурашливый, мудрый и наивный, умный и тупящий иногда по-страшному, красивый и немножко нелепый. Яр... хороший. По-человечески хороший. С Яром хорошо. Очень хорошо. Саше кажется, что всем, Яру — что никому. *** — Сашк, а давай тебя покрасим? Саша одновременно хочет и нахмуриться, и брови удивленно поднять, но возможности человеческой мимики несколько ограничены, так что он просто на Яра смотрит с немым вопросом. — Ну прикольно же будет. Мы немножко. Я вон фиолетовый, а тебе фиолетовые пряди сделаем. Саша мысленно проклинает тот момент, когда согласился вместе с Яриком записать дуэт для его канала на Ютубе — мелкий включил режим бесконечной генерации странных и иногда невыполнимых идей, и Казьмин от попыток усмирить и вернуть этого восторженного ребёнка в реальность уставал сильнее, чем от репетиций и выступлений вместе взятых — и уточняет: — Зачем? — Ну Са-а-а-ша, ничего ты не понимаешь, мы же сочетаться будем, ну… — Может, лучше футболки одинаковые? — пытается Саша, уже зная, каков будет ответ, — У меня, между прочим, спектакли… — У тебя, между прочим, вообще не Иисусья прическа, всё равно в парике же будешь, — париует Яр, — Не занудничай! К тому же, мы тоникой, она смоется быстро. Сам же говорил, что волосы никогда не красил, хоть попробуешь, что это такое… У Саши возражений просто миллион. Саша не хочет волосы портить непонятной тоникой, не хочет краску потом вымывать и фиолетовые пятна от полотенца отстирывать. Саша понимает, что с яровой тотальной неловкостью в тонике будут не только пряди и пальцы, но еще и лицо, шея, тело и вся ванная, где Саша, между прочим, только недавно отбелил потолок. Саша не особо понимает это стремление к одинаковости — они же, в конце концов, не дуэтный коллектив, а просто два коллеги, и Казьмин своей непохожестью индивидуальность Яра только подчеркнет, на первый план парня выведет… Но Яру отказать — что щеночка пнуть. И глаза у него одновременно и жалостливые, и восторженно-мечтательные, и просьба вообще-то несложная совсем, и все предыдущие идеи Саша на корню обрубал из-за слишком высокого уровня безумия… И вообще хочется, чтобы Яр был доволен. А еще хочется вставить палку (или, судя по объёму окрашивания, маленькую палочку) в колёса своей родственной душе — пусть тоже испытает, каково это, внезапно проснуться не с таким цветом глаз, с которым лёг вчера. Фиолетовые прожилки, конечно, не так заметны, как ядерно-морковная радужка, но это максимум, который Саша может себе позволить. — Давай. — Что, правда? Я думал, ты не согласишься. — А я согласился. Тащи сюда тонику, чудище фиолетовое, не верю я твоему «думал», наверняка ты всё купил заранее и просто выжидал удобного момента… — Выжидал, — покладисто соглашается Яр и сайгаком скачет в коридор за рюкзаком. — Точно смоется? — с подозрением уточняет Саша, уже сидя на табуретке в какой-то старой футболке, которую не жалко из-за масштабной дырки на боку. — Точно. — И ляжет нормально? — Ля-яжет. — Ты ведь уже кого-то так красил, правда? — Ну… — Яр мнётся, словно прикидывая, стоит ли говорить правду, — Себя. Один раз. Цвет в салоне получился очень странный, а на повторное окрашивание денег не было, вот я и решил в красный уйти сам. — Получилось? — Ну-у-у-у… Как тебе сказать… — Ярик! — Я просто не подумал, что на уже окрашенные волосы тоника по-другому ляжет, и на краске сэкономить решил, и вообще первый блин комом, — тараторит Яр, оправдываясь. Саша только вздыхает и рукой машет — делай уже, дескать, что хочешь, я смирился со своей судьбой и готов принять любой исход. Естественно, всё идёт по… Весело, в общем, идёт. Тоника тёмные волосы почти не берёт, но Яр не сдаётся, слой за слоем мазюкает, иногда даже нужного времени не выжидая, заставляет Сашу голову под душ подставить, бурчит что-то недовольное, снова мазюкает… Наконец Сашу к зеркалу подтаскивает и головой к его виску прижимается, цвет сравнивая, и вдруг замирает, бледнеет, в лице меняется, шаг назад делает, снова в тонику прямо пальцы окунает (спасибо, что в перчатках!), по еще одной пряди проводит, к зеркалу опять рвётся… — Саш… — слабо выдыхает, губу почти до крови прикусывая. Это происходит одновременно невероятно быстро и мучительно медленно, так что Саша в чужих (родных?) глазах ярко-фиолетовые (сколько же ты тоники на мои волосы убил?!) прожилки увидеть успевает, а вот осознать что-то — нет, — Саш, Саша, я… Яр ему в глаза с какой-то отчаянной надеждой заглядывает и в дверной косяк спиной врезается с грохотом, на зелень линз натыкаясь: — Господи, Саш, прости пожалуйста, я… Я пойду, я… И исчезает, оставив за собой дорожку из фиолетовых капель и отпечаток ладони на ручке входной двери.