Юкагама (дорев.)

Сказали мне, что эта дорога

Меня приведет к океану смерти,

И я с полпути повернула вспять.

С тех пор всё тянутся передо мною

Кривые, глухие окольные тропы…

Единственное, что стоит борьбы — дивный новый мир. Тот мир, ставший мечтой моего поколения. Молодёжи — интеллигенции. Его могут не любить, но альтернативой ему считается смерть, и даже если не принимается концепция — смерть достаточно пугает. Их идея проста. Для спасения человечества, земли, разума (нужное подчеркнуть) необходима максимальная продуктивность мыслительной деятельности, причем узконаправленной. Способен ли живой человек на такое — пока что нет. У людей вроде меня — свои заморочки. Иррациональность, как плата за разум и аналитическое мышление? Как механизм защиты (себя, разума, а может и мира вокруг — от себя). Избавление… мечта и утопия. Слово и искусство станут не нужны. Они признаются окончательно и бесповоротно паразитами на теле человечества, разума (…). Если невозможно избавить человека, то можно создать то существо, которое заменит человека. Тогда дорога у меня одна. Хоть и не хочется, но придётся. Если уж я так зациклена на смысле. Остальное мне претит. Я вырою себе могилу — себе и таким как я — их дивный новый мир убьёт то, что представляет для меня смысл. Века человеческого страдания и человеческих страстей. Искусство — если они смогут его уничтожить так, как хотят, — будет утрачено безвозвратно. Поэт — как коллективный портрет эпохи, самый верный её продукт и способ измерения — умрёт. Это для них — выход из Сансары — Дивный новый мир. Если сохранять — то сохранять и бороться за абсолютную свободу. Свободу, ведущую к анархии. Мир не гибнет сейчас, есть время жить и умирать спокойно — на мой век хватит его. Но небо над головой и хочется верить в вертикальный прогресс и возможность лететь. Логичность. Они могут ошибаться во всём. Кроме того, что человек перестанет страдать, только перестав быть человеком. Вот он ответ. А всё лишнее — смести. К чёрту. И да здравствует максимализм. Детский и наивный — не знающий полутонов. Альтернатива ему — стагнации и бессилие. Таким будет новый рассвет. Новый понедельник. Дивный мир не должен стать Скучным. Нужно разобраться с корнем — а не обрезать верхушку. Иначе века страданий просто будут перечёркнуты — и обессмыслятся. Века свободы плясать на острие ножа. Века свободы совести и смерти покинут нас. Века… Останутся в архивах. Так я смогу встать рядом с ними. Так я смогу почувствовать дуновение вечности. Вот оно — кредо человека убеждённого. Убеждённого другими — убедившего себя, совершившего самое страшное насилие над личностью. Утром 31 октября эти листки дневника наконец-то задымились в пепельнице. Ниточка, ведшая к прошлому Акико Ёсано, была оборвана, но оно не может снова не постучаться в её двери…

***

Акико кружила словно в странном танце по перекрёсткам и мостам Йокогамы, не узнавая улиц. Был зябкий вечер 31ого октября и больше всего хотелось не высовывать носа на улицу, но утомительная дневная игра в догонялки всё продолжалась. Под мышками чернели два непривычных Вальтера, за спиной — тесак. Обычно она предпочитала не связываться с огнестрельным, но у работы в одиночку своя специфика — и Куникида принудил. Мальчик был слишком настойчив в своих избыточных рекомендациях, но он метил в кресло главы Агентства, и этого не нужно было забывать никому. Она не бессмертная и не Дадзай… Клочья белого густого тумана скрывали все ориентиры, но иногда впереди мелькали неясные тени преследуемых. Думать на бегу ещё сложнее, чем петь. Думать на бегу — неправильно, особенно на работе, особенно о таких бессмысленных вещах как ошибки молодости.

Всего-то половинка любви — Любовь без ответа, — Но разве она пылает не ярче Слепящего солнца В высоком небе?

Акико рвала на себе волосы за эти листки уже не первый год. Сейчас, когда Достоевский снова возникал в их жизни. Сейчас, когда мир опять летел к чертям. К бесам. О, мог ли этот идиот, помешанный, пьяница, игрок заворожить и очаровать весь мир? Даже если не разделяли его идей, то о них знали. Если не читали книг, то слышали об их содержании. Он наследил достаточно. Он, многоликий — точно разбитое бесами кривое зеркало — стремился собрать себя и весь мир воедино. Сковать цепью и привести к единому вечному, бесконечно прекрасному порядку. Утопическая мечта в руках человека с таки колоссальными возможностями… Его было сложно не услышать. Сложно было не ужаснуться, созданным его гением мирам. Они — кривые зеркала без грана лжи. Самые страшные антиутопии — самые правдивые. Он хочет свою, воплощённую — и в мире, где существует книга, имеет шанс на успех. Акико сильно изменилась после вступление в Агентство, но произошло это не сразу. После ужасов воспитания по системе Огая — русская война длилась практически два года — она ожесточилась и признала смерть во многих случаях лучшим из возможных выходов. Счастья всем даром — готова была она кричать вместе со своим новым кумиром, который сиял золотом в лучах солнца, пропитавшись кровью будущих врагов… и союзников, обещавшая мир добрых людей без насилия, без необходимости исцелять тех, кто снова отправится убивать через несколько часов после возвращения с того света… Хотя нет. Зачаровала её лишь одна из масок безумия Достоевского, представлявшаяся тогда чуть ли не образцом святости и кротости… Идиот. Бесконечно добрый и бесконечно беспомощный. Поэтому абсолютно лишний. Как хорошо бороться с чем-то чуждым, отвратительным или страшным. Как же сложно противостоять тому, кто воплощает в себе твои собственные идеалы, и вместе с тем не вызывает доверия к методам. Утописты прекрасны во все века. Только вот бесы заканчиваются притчей об утопившихся свиньях. И благодать не настанет, пока остаются недовольные. Пока не утихнет спор. А непротестующий человек либо мертв, либо черств, либо глуп — и ни одна из категорий не привлекала: значит мир, построенный из таких людей, ей был бы чужд… или всё-таки? Равенство, единство и бесконечная любовь всех ко всем — духовная и бестелесная. А ведь он обещал даже свободу… Да, как в далёком 89… Отверженный обещает кров, проигравшийся сулит безбедное существование, сломанный больной безумный человек — прекращение всех земных страданий. Как же давно она отказалась от всех этих иллюзий… Ноги начинали уставать, глаза не могли различить ничего в этих холодных липких клочьях. Чувство угрозы не отпускало, так же как и воспоминания. Голова была забита чем-то лишним, а в горле начинало першить. Что-то странное происходило с дыханием, почему-то отлаженный механизм сдавал. Без всякого стетоскопа слышались на бегу хрипы, воздуха переставало хватать, что-то начинало разворачиваться в грудной клетке. Что-то мучительно пыталось пробить дыру в плевральной полости. А в голове всё так же крутились воспоминания о конце войны, о годах одиночества, отчаяния и поисков хоть какого-то пути в потёмках. Она мысленно уже прикидывала, чем затыкать дыру и оказывать первую помощь при пневмотораксе, стоит ли звонить в неотложку, если не имеет представления, где находится и не проще ли помочь себе своим же тесаком — но тогда она будет в отключке около минуты, а враги где-то близко. Шипы протыкали изнутри стенки лёгких, она живо представляла себе, как рвутся сотни и тысячи тончайших капилляров, как схлопываются шарики альвеол и как всё сложнее становится дышать. Наконец прорезался сухой кашель, она задохнулась. Потом накрыл новый приступ, и что-то упало на подставленную ладонь. Сияющее пятно в молочном облаке — фонарь — не могло помочь, поэтому она сжала руку — очень тонкое, но мягче листка бумаги и измазано чем-то липким. Воздуха не хватало и пришлось перейти на быстрый шаг. Нельзя бежать бесконечно. А преследовать противника в таком тумане — всё равно что ловить черную кошку в тёмной комнате. Но фоном всё ещё шли воспоминания практически десятилетней давности; и пусть кто угодно скажет, что со временем всё забывается и сглаживается — она знала, что нет, и старые образы вставали перед глазами, как бы она их ни гнала. А горечь скапливалась в сердце. И лёгкие продолжали истекать кровью там внутри — она знала, что не может этого чувствовать. Она знала, что ничего, кроме кровохарканья и отдышки из симптомов нет, но фантазия упрямо дорисовывала шипы и голубые лепестки, перемазанные в крови. Акико упрямо продолжала шагать вперёд, мысли продолжали крутиться вокруг воспоминаний. Она никогда не относилась так безответственно к работе, она никогда не позволяла себе так раскисать — ни разу за все эти 10 лет. Странное и страшное ощущение. Будто её загнали внутрь собственной головы, сделав абсолютно беспомощной. У неё есть дело, но мысли путались, и погибшая надежда тянула сквозь годы к ней свои цепкие крючья. Надежда на что-то большее. Вера в человека, способного изменить происходящее. Упорно убиваемая в душе. Она уже начал спотыкаться. Внутри прорастали странные, несуществующие цветы с шипами розы и небесно-голубыми лепестками. И уверенность в этом ещё сильнее убеждала в неправильности происходящего. Всё это отвлекало и мешало, но… Задыхалась и кашляла кровью она взаправду. Не нужно было щипать себя и приводить в чувства. Не нужно было — она была в сознании. Всё же ощущала что-то лишнее и жуткое. Прошло ещё несколько минут, и она остановилась окончательно. Упала на колени и приготовилась целовать землю, представляя себя кающимся грешником на Сенной площади. Она была достаточно беспомощна сейчас, чтобы прибегнуть к крайнему средству. Зажимая в кармане кнопку вызова на телефоне, она выстрелила себе в висок.

Как в былые дни Называла любовью Все горести мира, Так нынче все радости Смертью зову.

***

Федор Д. Практически нет данных о занятиях и пристрастиях, известно, что является одним из первых людей в «Мертвом доме». Крыса же здесь — кодовое слово для определения своих. Долгое время считался одним из главных идеологов Организации, многими западными политиками фамилия «Достоевский» воспринималась тогда как коллективный псевдоним, под которым издавались манифесты «Мертвого дома». Ошибка всплыла лишь недавно, когда Достоевский обернулся неожиданно человеком из плоти и крови. Этим и объясняется скудность собранных о нем данных. Она пила кофе на кухне чужой квартиры и не показывала признаков никакого смущения. Листала разбросанные на столе досье крыс и изредка принималась цокать языком — тихонько, но в идеальной тишине и чистоте звук отдавался чуть ли не эхом. Утром следующего дня Куникида не задавал вопросов. Подбирать временную напарницу по экстренному вызову посреди абсолютно пустого перекрёстка было для него в новинку. Лепестки в луже крови и несколько помятых и перепачканных цветов белого шиповника потрясли его воображение. Зачем Акико понадобилось посреди пустой улицы в гордом одиночестве сначала крошить цветы, а потом пускать пулю в висок, он не понимал. Граф или Серый граф (ЛНТ) Один из кандидатов на пост главы Мёртвого дома (так как точная структура организации не ясна). Идеолог, моралист. Известный не только в политических кругах, но и в религиозно-философских. Формально всегда оставался бел и чист, но были же у злых языков причины связывать его с террористической группировкой (читай: группой камикадзе) организовавшей в столице — ещё в то время Петербурге — полицию нравов. Назывались «Крейцеровой сонатой». Как и способность Эспера. Значился по многим засекреченным архивам чуть ли не действующим руководителем Мёртвого дома. Считался в узких кругах известным торговцем информацией. И многие правительства мира пытались назначить за его голову награду, они же засылали разведку, чтобы переманить его к себе. А старец всё отрицал и был по-настоящему по-ослиному упрям. В остальном — доказательств причастности к наркотрафику и картелю «Дуб и Небо» не было — считался уважаемым человеком преклонных лет, доживающим свои дни под сенью яснополянских дубов в окружении любящей семьи. Красивая легенда… Только вот его видели в Йокогаме 2 дня назад. Она продолжала помечать что-то непонятное на документах, но, слава богу, перестала издавать эти ужасающие звуки. Куникида плеснул кипятка в чайник, Ёсано подняла голову на звук и, кивнув на стопку листов, сказала, что это отчёт о вчерашнем. Куникида не успел налить себе чаю, не успел напомнить, насколько неэтичным было её пребывание в его квартире и насколько неправильным — распивать кофе и разбрасывать его экземпляры документов по абсолютно для того не предназначенному столу. Он лишь сел и мельком проглядел рукопись. Имена бросились ему в глаза: И. Анненский, Ф. Сологуб, возможно, А.Белый… — Откуда такая уверенность? — Я видела описания способностей — и часть из них точно вчера опробовала на себе. А теперь скажи, как ты меня нашёл? Вместо ответа он вытащил из кармана зиппакет с вещдоком, но не решился кидать на обеденный стол. — Знаешь, я была уверена, что у них синие лепестки. А тут всего лишь белый шиповник. Странно. Не думала, что цветы материальны. То есть, если бы не застрелилась, то не отделалась бы так легко. Удручающе, — и снова уткнулась в бумаги. М. Горький. Тут уже псевдоним, и выбранный по собственной воле. Вечный двойной агент, конспиратор. Правительственный шпион. Автор серой пропаганды, хуливший в печати Достоевского, а на деле бывший одним из главных его последователей и пособников. Молодым энтузиастом был завербован в Мёртвый дом, потом долгие годы проработал близко с серыми. Продолжая сливать информацию. Несколько раз был вынужден скрываться заграницей от своих (с обеих, естественно, сторон) — так как никто уже не знал, даже он сам, на кого работает. Куникида мучительно разрывался между неудобством собственного положения и вежливостью по отношению к гостю. Ну не могла она сидеть у него на кухне, не могла не краснеть, не могла воспринимать всё происходящее как само собой разумеющееся. Ведь это же дикость. Ведь ей надо, наверное, как можно быстрее оказаться дома и спокойно привести себя в порядок, сотворить какой-то сложный и не постижимый для него ритуал, чтобы снова принять пристойный будничный вид. Но уж никак не сидеть на его кухне, в его собственном халате и не раскидывать свежие рукописные отчёты среди крошек. Он не мог найти в себе сил произнести всё это в слух. Смутное ощущение, что это было бы слишком грубым и что, возможно, помощь вчерашнего дня не должна была на самом деле ограничиться только заимствованием старого купального халата, пары ложек кофе и трёх успевших зачерстветь булок, начинало преследовать его. Но опыта в подобных делах Куникида не имел и продолжал виновато помешивать чай и мысленно краснеть от смущения за себя и за случайную гостью. А Акико уже перестала читать бесполезные отчёты и снова погружалась в воспоминания. В яркие фантазии тех времён, когда единственным спасением от тьмы и собственной никчёмности для неё были книги. В те годы, когда она сбежала от Огая и, отказываясь применять собственную способность, провела несколько лет в инвалидном кресле, нагло пользуясь гуманитарной помощью инвалидам войны и городской публичной библиотекой. Достоевский долгое время рассуждал о судьбах эсперов и неэсперов. Помимо этого, партия Мёртвого дома предполагала куда более радикальные меры по установлению равенства, чем все прочие. Основным пунктом было уничтожение эсперов и переход человечества в наполовину цифровое состояние, полное равенство, без сохранения понятия индивида. Борьба за снятие запретов на когнитивные исследования и самое главное — эксперименты на людях по расширению и объединению памяти. Идея была достаточно простая — единая система воспитания — единый информационный фон должен объединять людей, делая их понятными друг другу. Отсутствие противоречий и поводов для разделения информационного пространства. Всё было предельно просто — полное равенство равнозначно сингулярности сознаний. Она понимала аллегорический смысл многих его текстов уже тогда. И отчаянно надеялась, что вожделенная им Сингулярность наступит в ближайшее время и ей не придётся отрицать часть себя, ей не придётся насильно запрещать себе вспоминать… И никому никогда больше не придётся загонять себя в инвалидную коляску, лишь бы не становить орудием в чужих руках… Способности должны быть путём достижения сингулярности, но после этого необходимо избавиться и от них, и от носителей. Фактически миссионерство всех одарённых заключалось в необходимости для них построить утопию, а затем покинуть мир, гарантированно избавив всех остальных от всех следов своего пребывания. И на самоустранение и самоотречение она в те годы была готова. Дойдя до крайней степени отчаяния, она всё ещё боялась смерти. Но самоубийство во имя прекрасной утопической идеи казалось ей неплохим выходом и давало возможность читать дальше, проникаясь безмерным уважением и взращивая в душе первую нежную привязанность к человеку, слишком далёкому и, возможно, никогда не жившему. Подноготная всех этих публикаций открылась ей сильно позже, когда в руках оказались нормальные статьи о политической ситуации за морем и рассказы эмигрантов… Очень грубо теория Мёртвого дома звучала так, и пока что она совпадала с позицией серого правительства и являлась вот уже несколько лет подряд чуть ли не политической доктриной, но людям страшно избавляться от индивидуальности, страшно лишаться уникальности. Вопрос об этичности интересовал номенклатурную верхушку слабо, но вот факт неизбежного отказа от власти для них, сейчас наделённых ею — смущал и основательно. Разочарование пришло только после вступления в агентство и долгих дружеских бесед с Рампо. Он был не глуп и тихо скармливал ей часть своих сокровенных запасов, подкидывая между делом мелкие факты и знакомя с теми, кто знал чуть больше, чем можно было почерпнуть из восторженных переводов манифестов Мёртвого дома на японский. Он давал ей тонкие ниточки, выводившие при должном внимании на тех, кто, бесконечно уважая особенности видения мира Достоевского, всё ещё находил в себе силы противиться его идеям и бояться слома старого мира, не отрицая, впрочем, его недостатков и несовершенств. Прозрение было жестоким, оно совершилось не сразу, но всё же. Она была достаточно рассудительна, чтобы пережить слом мировоззрения и приспособиться к новому. Приняла наконец насмешливо-скептическую позицию и уверовала в неё. Но даже после стольких лет все эти абстрактные идеи были прекрасны в красивой упаковке. Даже если развернуть и убедиться в кровавости и не гуманности идея равенства представлялась заманчивой. Казалась единственной. А может быть, Акико до сих пор — как и 10 лет назад после побега от Мори — привлекала идея самопожертвования — эстетика ритуального самоубийства — сделал всё и умер с честью… Она могла своими руками превратить это «умер» в «попробуй ещё раз». Она видела, как воскресали сотни раз подряд… Равенство было мечтой — прекрасной, но с годами всё более и более недостижимой, так как требовала забвения, а душа человека — субстанция в высшей степени эгоистичная. Она тешит себя памятью постоянно. Равенство же предполагает и единение сознаний. Иначе общество не будет однородным и единым с точки зрения убеждений, пристрастий. Оно будет разобщённым и не сможет двигаться в едином направлении… Куникида с тревогой смотрел на медленно мрачневшее лицо Акико. Мелькнула мысль, что он никогда не задумывался о ней и её истории. Как и дадзаево, её прошлое было покрыто мраком неизвестности. Она ненавидела Мафию, но не была похожа на человека когда-либо не неё работавшего. Её ненависть носила не идеологических характер как у Катая, но всё же не была следствием несправедливого обращения с верным и преданным вассалом. Да и не могла Акико изменить единожды данному слову и, примкнув ко тьме, осталась бы с ней до конца. В мафии были её враги. В мафии были люди, которых она могла ненавидеть до смерти, даром что всё то время, что они были знакомы, она занималась исключительно спасением жизней. Неужели могло быть нечто более нежное и слабое под этой стальной бронёй, за этим хрипловатым голосом и независимым взглядом. Но цветы, найденные вчера на окровавленном асфальте, были достаточно красноречивы. А он не решался спросить. Пусть они и были знакомы не первый год, но дальше деловых их отношения никогда не заходили. И кажется, что ни с кем кроме Рампо она не проводила время после работы. Впервые Куникида задумался о подробностях личной жизни Акико Ёсано, но быстро обругал себя за эти непростительные вольности. Но отсутствие желания возвращаться домой наводило на мысль, что уж там её никто точно не ждёт. Пристальный взгляд уже начинал выходить за рамки приличия, но спохватился Куникида слишком поздно: его заметили и уставились в ответ. И он снова чувствовал, что краснеет. И похоже, на этот раз взаправду. А Ёсано снова повела себя абсолютно неправильно и, грубовато ухмыльнувшись направилась к раковине, лёгким движением руки избавляя стол от крошек и ссыпая их в помойное ведро. Документы оказались аккуратно сложенными в углу подоконника и светилось с верхней страницы имя Фёдора Достоевского, а вовсе не членов Символистского кружка, повинных во вчерашнем инциденте по словам Йосано.

***

Она шла по разгромленному городу уже при свете дня. Все меньше оставалось районов даже в центре, где как и в квартире Куникиды до сих пор были свет и горячая вода. Надо было сжать зубы и вернуться обратно в штаб — к кошмару последних дней. К жизни под одной крышей с Мори. Город выглядел неприбранным, потрепанным и пустым. Настолько пустым, что становилось жутко. Но сейчас, при тусклом свете дня больше не было смутных теней и туман не застилал разум. Вместо глупостей прошлого перед глазами стояли проблемы настоящего. Фукудзава был в коме со вчерашнего утра и выходов было только два: отменить действие способности Акико или найти того одаренного, который вознамерился убить директора. Страшнее всего была догадка Рампо о том, что этот одаренный скорее всего сейчас находится во внешнем мире. Да, «Не отдавай, любимый, жизнь свою» работала на фоне убивающей способности, буквально не позволяя отдать жизнь. Анго из Отдела шипел про интерференцию — ни одна из способностей, действовавших сейчас на Фукудзаву, не могла подавить другую. Такое срабатывало далеко не всегда, стоит вспомнить хотя бы историю с каннибализмом. Предсказать взаимодействие теоретически считалось невозможным. На практике же спектральный анализ, производимый прибором Особого Отдела позволял не только определить, как происходила интерференция, но и идентифицировать одаренного. Проблема была только в том, что таких образцов для сравнения ещё не было в базе. Сейчас где-то там, высоко в башне, сидел неподвижно Мори, глядя в лицо заклятого врага. Он сразу сказал, что случай безнадежный и они либо натравят Дадзая на убийцу, либо на Акико. Удивительно было видеть, насколько сильно постарел и обессилел сам Мори, сидевший рядом с полутрупом Фукудзавы. Акико поразилась, почувствовав, как какие-то детские обиды внутри неё при виде всего этого рассасываются. Зло во плоти, олицетворение бесчеловечности и презрения к любому состраданию сейчас сидело сгорбившись над телом директора Агентства, совершенно позабыв о своих собственных амбициях. Ожидала ли она чего-то подобного? Она представляла себе, что люди могут ломаться и у каждого человека есть что-то хрупкое и оберегаемое внутри. Это что-то можно сломать по чистой случайности и тогда маска человека треснет, а его оболочка буквально вывернется наизнанку, показав что-то настоящее, сокрытое в глубине. Её саму вывернуло давно, ещё на той войне, и сейчас она с ужасом ощущала свою собственную бессердечность. Сломать абстрактную идею намного сложнее, чем живого человека. Держаться же за живых людей она перестала очень давно. Именно этим её удивлял Дадзай: не цепляясь ни за одну из понятных ей конструкций, странным образом отстраняясь от людей он все ещё продолжал бороться за жизнь. Она же с ужасом сейчас поймала себя на мысли, что сама она цеплялась за отрицание фигуры Мори и именно на этом отрицании и держался внутренний стрежень. Может быть, конструкция с абстрактными идеями и вправду не была такой уж надежной, как ей когда-то хотелось верить. Акико падала вниз, начиная со вчерашнего дня. Мир вокруг рушился, люди выворачивались на изнанку, а она сама почему-то не чувствовала, что все эти потрясения её касаются. Как будто из всех бездушных именно она и осталась единственной, последней, самой бездушной… А на Рампо вчера не было лица. Она уже видела раньше, как его выворачивает. Тогда, во время каннибализма, была возможность найти одаренного, сотворившего беспредел — сейчас же ситуация отличалась. Да, они могли прощупать и проверить всех в пределах Йокогамы, у них был прибор, способный вычислить убийцу. Если только убийца не был за пределами купола. Самое странное было в том, что они не знали, смогут ли вообще когда-нибудь выйти во вне. Природа купола и особенности его работы пока были непонятны. Рампо сейчас бился как рыба об лед над странной машинкой, от которой ещё полтора дня назад брезгливо отшатывался. Анго был рядом, пытаясь выудить из архивов отдела и мафии всю возможную информацию об убивающих на расстоянии способностях. Сама же Акико просилась в патруль, иногда ловя себя на мысли, что с её собственной смертью придет конец и мучениям Фукудзавы. И от этого тяга к безрассудствам, подобным вчерашнему в ней не ослабевала. Она помнила вроде бы, что умрет не одна, и что на двоих у края пропасти её способностей одновременно может не хватить. Да, вчера это сошло ей с рук, но не в искаженном состоянии сознания, она скорее всего не решилась бы. Это все она додумывала нажимая кнопку в лифте центральной башни ММ. Двери уже практически сомкнулись, когда в лифт плечом протиснулся Ацуси. Запыхавшийся, вымазанный чёрт знает чем и с оборванными после обращения в тигра рукавами. — Доброе утро, — кивает Акико. А мальчишка пытается перевести дух. — Что случилось? Вы с кем-то столкнулись? — Мне нужно к Директору, — сдавленно шипит он. Голос хриплый, сорванный на ночном ветру. — Я так больше не могу. Пусть провалится Дадзай с его планами! Акико пытается сказать, что это невозможно, но слова застревают в горле. А быстрый бесшумный лифт останавливается на одоном из верхних этажей. Ей ведь тоже к Фукудзаве, в конце концов. А мальчишка сам всё увидит. Двери распахиваются: — Ах вот ты где! — восклицает Дадзай и ловко цапает Ацуси за руку. И тянет по коридору громко причитая: Разнес несколько кварталов, едва не прикончил напарника, пытавшегося тебя остановить. Очнувшись, сбежал не пойми куда! Это же безобразие полное! Дадзай явно глумится, но Акико все равно замирает. Это все звучит как потеря контроля. Ацуси же никогда до такого не доходил… Что же могло спровоцировать? Напарник? — Но он пытался меня убить! Снова! — Тигр снова не слушается тебя? И ты этого даже не осознаешь. — Дадзай останавливается и заглядывает парнишке в глаза. — Ты помнишь, что было до вступления в Агентство? Какая сегодня луна? Практически полная, — вспоминает Акико. Ну, до того как опустился непроглядный туман. А тигр ведь сильнее всего именно под ярким лунным светом. — Я же всё ещё член Агентства! По крайней мере, я всегда осознавал себя, когда обращался с тех пор… — Ацуси осекается, косясь на свои рукава. Эти лохмотья вместо рубашки всегда были последствием обращения и сделать с этим ничего не получалось. И тут до Акико доходит, чем вызвана потеря контроля. И что это лишь первая жертва, но отнюдь не последняя.