Юкагама (дорев.)

Как камень в огород Андрея Белого

Всё это не могло происходить абы где. Эсперов в мире маловато для того, чтобы такой хаос устраивать, где вздумается. Быть может, все эти дары, все эти конфликты — плоды давней ошибки, отказа от политики изоляции. Может быть, и не надо было… Всё это — лишь расплата за грехи, за бесовщину, разврат, искажение и забвение древних непреложных истин? И Книга, это порождение эпохи модерна — воплощённая возможность создать концепцию, которая покроет и охватит весь мир. Простую, стройную понятную и единственно правильную. Новое современное искусство развязало руки, языки и отпустило повода вдохновения. Нравственность покинула сей мир, прихватив с собой и здравый смысл. Йокогама. Юкагама, исковерканная. Город всех отверженных. Город-ублюдок Эпохи Бакумацу — первое детище пяти торговых договоров с Западом. Ещё тогда, в далёком 59 году, когда из рыбацкой деревеньки на песчаной отмели начало разрастаться по берегу Международное поселение со своими заборами, ограждением и правом экстерриториальности, этот новый порт стал претендовать на исключительность. По окончании гражданской войны эта Вавилонская башня окончательно возгордилась, но продолжала оставаться не более чем просто проходной для иностранцев — никакой защиты, никакого барьера. И никакой возможности отсрочить катастрофу. Даже мои старания ничем не увенчались. Даже моя система лишь на несколько лет отсрочила новое вторжение. Но теперь мы не обойдёмся разорительными договорами: эти люди потеряли право экстерриториальности и не могу больше задирать нос в нашем доме. Мы все — люди, и мы равны. Мы говорим на их языке, болеем их болезнями. Мы не избудем этого в одиночку. Поэтому и паритет. И круглый стол. И моя вера. Рыжий безымянный кот бредёт по обочине шоссе. Из пригорода в район Каннай. Из спокойной зелёной загородной тишины. Из забвения и уединения снова возвращается. Промозглая ночь, вывороченные с корнем деревья, и поблёскивающая в беспощадно-холодных фонарях дорожная разметка. Лапы мягкие — мокрые уже давно — устало пружинят при мерном быстром шаге. Женщина-судьба, Фемида-Цирцея вскрыла когда-то ящик Пандоры, а теперь мы его запечатаем, к сожалению, вместе с последним, что в нем ещё оставалось. Поэтому я возвращаюсь. Чтобы заняться всем самому. Безнадёжно — так как последняя болезнь всё ещё лежит на дне — а болезнь оптимизма, похоже, всё же вырвалась и греет мне душу: Я верю в Этот город. Так, окольными тропами плачу за свою трусость. Так скитаюсь по ним в кошачьем обличье, высмеивая таких же безнадёжных дураков, как я сам. Но может быть, чуть менее честных. Где же я повернул с полпути назад? За какой именно шаг расплачиваюсь я сам? Не зная этого, как могу я обвинять других? И вместе с тем, признавая безгрешность глупости, я не приближаюсь ни на йоту к ответам и к теням прошлого. Но я иду в город, в город, который воспоют легенды следующих столетий, если найдётся хоть одна живая душа, что опишет всё это. Усталые мягкие лапы монотонно шагали по обочине. Харуна хотела как-то защитить кота, которому, исходно безымянному, норовила всё же дать имя — Сэнсэй. Сплавила за город, надеясь, что сможет уберечь от того мрака, что накрыл Йокогаму. Сама она покинула город ещё в начале скандала. Пусть Фукудзава был в бессознательном состоянии уже второй день, но работы хватало. Информация переваривалась объединённым штабом трёх организаций в баснословных количествах, и всё равно никто не успевал. Слишком быстро, слишком слаженно и продуманно действовали пришельцы. А кот продолжает упрямо сбивать лапы о твёрдый асфальт, чтобы к рассвету добраться до Нака-кай. Я верю в город, к которому так стремлюсь. Он — символ. Он — указующий перст. Он — последняя надежда со дна ящика. Но от меня ускользает последняя деталь мозаики: что ещё должно произойти, чтобы наше Возмездие совершилось? что изгонит лишних, дарует покой — вернёт всё на свои места? Город… Город, затерявшийся в собственных тенётах, пробудись. Яви свою сущность, отбрось лишнее. Не книга привела их сюда, а ты сам. Стабильное мироздание противится твоему существованию. И выбор наш — ты или книга. Слово или мир. Индивидуализм запада или коллективизм востока? Мораль жалости или мораль долга? Молюсь о том, чтобы дойти до этого города. Города, в котором, может статься, не останется ни одного эспера. Рассвет над Минато Мирай виден с холмов старого иностранного района Яматэ. Кот греется в первых лучах, сидя на заборе бывшего огороженного иностранного поселений. Греется — главным образом мысленно. Беловатый рассвет и затянутое тучами небо не сулит приятной погоды.

Кто ответит мне, что судьбой дано,

Пусть об этом знать не суждено,

Может быть, за порогом растраченных лет

Я найду этот город, которого нет…

Там для меня горит очаг,

Как вечный знак забытых истин,

Мне до него — последний шаг,

И этот шаг длиннее жизни…

***

Проклятая болезнь оптимизма завлекла нас туда, где мы теперь находимся — под огромный колпак, придуманный не нами. Старая идея общемировой безопасности и этаких «изолируемых международных полигонов, где можно не опасаться навредить мирному населению», на поверку оказалась бессовестным враньем. Как бы не красива была предложенная английским теоретиком система искажения пространства, она никогда не гарантировала, что с самим городом все будет благополучно. Хуже этого осознания только тот факт, что подписались на все это мы сами. Еще до начала войны был заложен фундамент, в старое иностранное поселение, крупный порт и удобный-относительно близкий к столице полигон было перенесено множество исследовательских учреждений. И тех, что занимались исследованием эсперов, и тех, что разрабатывали оружие. Старые, невыкупленные до сих пор правительством иностранные владения на территории Йокогамы занимались примерно тем же. В результате такого соседства происходила взаимная утечка информации. Это продолжалось довольно мирно, пока не всплыл в этих кулуарных обсуждениях некий трактат… и не начались переговоры с Британией об уточнении статуса компаний и исследовательских групп базирующихся в Йокогаме. Мировая война отсрочила всё это — но лишь на время. Даже ковровые бомбардировки, уничтожившие половину префектуры Канагава, не смогли уменьшить интерес запада к Йокогаме. Тогда, на пепелище оставшемся и от Токио, и от Йокогамы спешно принимались необдуманные решения. В частности, был одобрен проект договора — уже не с Британией — но с Орденом Часовой Башни, фактически обладавшим статусом ООН, и претендовавшем на господство. Очень скоро к Ордену присоединилось несколько отдельных крупных государств, имевших также виды на Йокогамский полигон (именно так называлась в официальных документах Нака-кай). Нацумэ протестовал, напоминая и об исторических аналогиях, и о том, насколько близко к Полигону находится столица. Ему же ответили, что столицу можно перенести, например, на восток, а вот денег, ресурсов и рабочих рук на восстановления страны и префектуры Канагава за сколь бы то ни было разумный срок, без иностранного вмешательства не добыть. Он бросил на стол блестящий значок-удостоверение, покидая кабинет зарвавшихся министров. Тогда он был не один такой недовольный. Кабинет министров, державшийся у власти как старое сёгунское букафу, был уничтожен в результате заговора. Новый же, хоть и не мог отменить решение своих предшественников, все же постарался избежать полного закабаления. Тогда-то Нацумэ и поддался в первый раз болезни оптимизма и бросил на самотек центральное управление, занявшись непосредственно городом-полигоном. Он искал людей, способных взять под контроль и местных, и пришлых; придумал трёхстороннюю систему сдержек и противовесов. Но к сожалению, параллельно с его системой в городе внедрялась и другая. Гениальная теоретическая идея — надеть купол, потом перетянуть горлышко пузыря и исключить из поверхности — не просто спрятать, но сделать так, чтобы не осталось никаких следов. Идея Сокрытия своей простотой завораживала. И одновременно с тем внушала трепет перед хрупкостью законов мироздания. Тогда, увлеченный созданием Концепции Трёх Времён, Нацумэ второй раз поддался болезни оптимизма, не попытавшись разрушить это дьявольскую ловушку установленную в городе. Теперь же купол поднят и нет более нужды в системе сдержек. Чем бы не завершилась эта заварушка — это не повлияет на то, что все они отрезаны от мира вокруг на несколько долгих лет. Остается лишь призрачная надежда выжить — такую мысль нельзя назвать радостной, но именно из-за этого она продержится дольше других.