В защиту влюблённых дур
Счастье в непрерывном познании и смысл жизни в том же.
А их познание началось не с тоски от невозможности найти себе место в мире. Их путь начался друг с друга. И оценить это счастье они не смогли. Слишком близко, слишком понятно и слишком правильно. Они ещё не поняли, что так не бывает никогда, кроме единственного, практически невозможного мига, когда две звезды сходятся. Осознание пришло слишком поздно. Оно накрыло в тот вечер, когда вместо того, чтобы сесть в машину, он поднял капот и нашёл бомбу. Смутная печаль не вырвалась из-под контроля в тот день. Поразительно. Нет, правда. Он мог снести в тот день половину Йокогамы. Но не сделал этого. Жаль. Четыре года прошло. Четыре года он потратил вдали от единственной спокойной гавани, которая не ждала его больше обратно. Что отвратительнее четырёхлетней разлуки с единственным любимым человеком? Только беззаботная физиономия этого человека, с садистским удовольствием давящего снова на твои любимые болячки — и глухое разочарование от того, что он стал всего лишь шутом. Уже не хотелось ломать комедию: драться и огрызаться. Хотелось плакать и клясться в любви до гроба или просто снести этому недоноску голову и вернуть себе покой. К сожалению, вечный покой. Хотелось убить его своей рукой. Но при этом забыть о бесчисленных — добровольно нанесённых — увечьях на этом теле. Хотелось не думать о том, что скрывали бинты, и не лезть к дьяволу в душу. Тщетно…Проглядел отчёт, прикинул что-то про себя и неудобно извернувшись в кресле принялся засовывать руки в рукава вечного чёрного плаща. Уговаривал себя не курить. Проклятые вернулись в Йокогаму. И пусть кто угодно скажет, что дело здесь в книге, он будет знать, что пришли за ним. Да ещё в союзе с Кровавым Орлом. Ну, пусть попробует Поль Верлен вернуть сбежавший номер А309… взять его не так уж и просто — он скользкий и кусается. Чиркнула спичка, разнёсся резкий запах. Всё-таки сдался…
Изменили ли его годы в Агентстве? И да, и нет. Шрамов прибавилось — не нужно было смотреть на запястья и шею, чтобы это сказать. Вырос… и всё так же красив. Хотя это ничего не меняет. Ни в отношении Накахары, ни в самом Дадзае. В этой проклятой организации (недостойной такого громкого слова) Дадзая считали шутом. Пусть и гениальным. «Суицидник» было ругательством. А попытки Дадзая называли профанацией. Это было ясно любому, кто хоть что-то знал и понимал. Почему единственной непостижимой вещью для Накахары всегда была голова Дадзая?! Он мог предсказывать его поступки, знал бывшего напарника как облупленного, но никогда не понимал почему всё происходит. Тот не был ни скучающим Фаустом, ни безразличным к людям Мефистофелем. Он не ненавидел человечество, но и не любил его. Он не хотел познать мир вокруг, а запирался в своей голове. И там внутри находилось нечто, требовавшее выхода. Нечто настолько тёмное и жуткое, что пожирало человека изнутри, незаметно для людей вокруг. Чай не Акутагава с его болячками нараспашку. С душой орущей о своих беспомощных метаниях. Тьма внутри была во много раз сложнее и страшнее, чем все злодейства бывшего Исполнителя Портовой Мафии. Тюя помнил их тогдашнюю работу. Неокрепшая после смерти старого главы Мафия требовала новой крови для своих рядов и от своих врагов. И кровь лилась. Совершенно опьянённое лицо Дадзая после первого убийства застыло в памяти Накахары навсегда. Это лицо выражало минутное прояснение мысли и легкость души. На миг тьма изнутри излилась наружу и носителю полегчало. Потом маска вернулась. Прелесть новизны. Всего лишь прелесть новизны. Только она могла стереть безупречную игру этого человека. Интересно, так же ли сияли эти глаза, когда обладатель впервые соблазнил девушку… Жаль, Тюя не видел. Видел он другое. То, что творилось долгими ночам — приступы неконтролируемого страха. Может, это было что-то другое, но Накахаре казалось, что так должен выглядеть страх перед внутренней тьмой. Всепоглощающей. Никаких криков, воплей, мольбы о помощи, никаких телодвижений. Дадзай замирал, сжавшись в комок, и смотрел стеклянными глазами во тьму, а потом поднимался и задеревеневшими пальцами пытался достать бритву, или нож, или ещё чёрт его знает что. Лишь бы нанести себе увечье. Он не хотел умирать — это Накахара понял раз на третий. Он использовал боль как средство сбежать из кошмара. И сердце Накахары сжималось — и падало куда-то на дно грудной клетки. Казалось, что колотится о диафрагму. Пальцы у него самого сжимались и скрючивались. Те самые пальцы, на которые заглядывались все девушки, сидевшие с ним когда-либо за одним столом. А он был связан с этим…Кровавый орёл должен был прибыть, но пока ещё не было подтверждённой информации. Интересно, кто страшнее: сами Проклятые или эти отчаявшиеся русские эмигранты. Недурно было бы натравить на них второй дуэт. Раз уж общий штаб поддержал инициативу Дадзая. Хотя кто там мог возразить? Полумёртвый Фукудзава? Мори в роли сиделки? Вся эта шушера Агентства, предатель-Анго или сестрица Коё… Черная перчатка любовно прошлась по пистолету. Но нет, ещё не время для осуществления плана. Ещё не все сползлись в Йокогаму. Красная кнопка от него не убежит.
Смутная печаль — плохое название для способности. Тем более для такой брутальной, как его собственная. Что там? Манипулирование источниками притяжения — то есть массой точек пространства — в классической физике, искривлением пространства-времени — в Эйнштейновой ереси — или и вовсе безмассовыми гравитонами. Он не желал знать как. Пошло и глупо. Его истинная Смутная печаль — это беспричинные приступы апатии, посещавшие всю жизнь. Обычно по ночам. Всю жизнь, которую он помнил… Когда лезвие касалось чужого запястья, ёкало сердце и проваливалось — казалось, что до самых кишок. Черт бы побрал эту связь, отдающуюся такой болью во внутренностях. Сколько раз он проклинал человека, из-за чьего недуга не имеет тихой гавани, того прекрасного места, на которое вправе надеяться каждый человек. Накахара не имел права даже на борьбу. Победить неполноценного человека можно только убив его. А это был не тот выход, который искал Накахара. После смерти дракона освободитель станет новым драконом. Убив, придётся уйти следом, а это значит, что никого облегчения не последует. Тщетная попытка. Неполноценный потому так и зовётся, что не является человеком до конца — Лернейской гидрой, чьи головы только множатся при отрубании, скорее. Поэтому его нельзя постичь, да?Он шлёпал по улице, зябко поводя плечами. Непривычно было работать одному. Пусть он и занимал кресло Исполнителя целых четыре года, но заниматься исключительно бумажной работой на протяжении целой недели было убийственно. Чего стоили все эти заморочки с предотвращением утечек информации. Бумага. В единственном экземпляре. «Перед прочтением сжечь» — столько пепла у него на рабочем столе никогда не накапливалось за день. И это при его-то дурных привычках. Кажется, стоило застегнуться — чай не май месяц.
Муки забывались. Оставались только приятные воспоминания. Тьма рабочей квартиры в самом помпезном районе Йокогамы… Он, не разобравшись ещё до конца что к чему, прижимает к себе напарника. Старается как-то отвлечь. Поступает по наитию. Быть не может, чтобы связь была односторонней. Невозможно. Невозможно, он должен хоть что-то чувствовать. Поэтому и прижимает с такой силой себе, утыкаясь носом в проклятую марлю. И всё врут, что это прекрасно — любить и прижимать к себе. Нет. Особенно, если это жест отчаяния. Какое обоюдное согласие? Что вы. Как будто обнимаешь кирпичную стену. Ну или колонну. Никакого отклика. Никакого сигнала с той стороны. Неужели настолько беспросветна тьма внутри? Неужели с ней нельзя справиться? Не в этом дело. Он метался, силясь представить, зачем делает это. Если бы кто и спросил — он бы сказал, что жаль переводить бинты. Он просто будет прижимать к себе чужое тело, пока напарник не отрубится или не заговорит с ним. Хоть слово, хоть знак… Что ещё можно сделать? Чем ещё можно занять свои дрожащие руки.Противоестественный союз тех, кто по системе трёх времён должен был работать как сдержки и противовесы предвещал недоброе. А договор Дадзая с Фитцджеральдом внушал недоверие: что такого мог он посулить в обмен на Глаза бога? Впрочем, ценность их резко упала после начала системных (или стихийных) отключений от сети целых Йокогамских кварталов. «Крысы перегрызли провода» уже набило шутникам оскомину. Вот он отличный повод перейти на бумажные носители, да? Локальные сети, домашние генераторы в штабе безусловно были, но готовились к худшему. Всё же Крысы были лишь одними из участников этого безобразия, но явно не единственными.
В прошлом Дадзай был серьёзнее. Он — бывшая правая рука Мори, наверное, лучший и умнейший после Коё советник босса. В прошлом. Теперь всё закончилось. Шут сбрасывает маску лишь в экстренных ситуациях. Шут спокойно общается с окружающими. Как смешно. Накахара мог предсказать любое его движение и все сценарии. Он огрызался в нужных местах и зло ухмылялся. Его искусство не уступало сноровке шута-Дадзая: Он _безупречно_ играл свою роль…***
Про Оду Сакуносуке Накахара нарыл много информации. Их знакомство с Дадзаем было смешным и нелогичным. Упившись в баре до состояния нестояния, они устроили поножовщину. Не эмоциональную перепалку, как с Тюей, а соревнование в высоком искусстве. Закончилось ничьёй. Так и разошлись. А на следующий вечер встретились снова… Неглупый человек с сильными убеждениями пробудил в Дадзае интерес. Прелесть новизны. Опять она. В мафии не бывает светлых людей. В мафию не идут просто так — особенно на нормальные позиции. А Ода значился долгое время лучшим убийцей Йокогамы, работавшим чисто, быстро и очень эффективно. Он не знал промаха — и Безупречный стало скорее кличкой, чем названием способности. Кто и зачем отучил его убивать — не суть важно. Искусство, прилично оплачиваемая работа — всё это было у Оды. И от всего, или практически всего этого он отказался. Хорошо убедили — так, что человек предал свою способность. Дописать книгу или иной бред — не важно. Но этот человек смог неплохо узнать Дадзая. И тот доверял Оде. Доверял. Чёрт бы его побрал. Не рассчитывал, как на верного пса или хороший пистолет, а доверял — говорил по душам и принимал советы. А на советы Ода был скуп. Последний — а может и единственный — возымел ужасное действие. Ужасное для Накахары. Дадзай ушёл. Ради слов чужого человека предал связь — ту самую, о которой с таким восторгом рассказывала Юан когда-то. Когда-то — когда она сама все ещё уверяла, что они всегда останутся рядом. Дадзай не мог не знать, чего его уход будет стоить Накахаре. «Он не мог не понимать» — о эти проклятые слова, о этот вечный повод для обвинений, адресуемый теми, кто никогда не заикался о чувствах — крик беспомощности в ночь, полную одиночества — вот что это такое. Доверять Оде и так предавать его, Накахару…Абсурдная позиционная война неизвестно с кем. Пока — лишь отдельные стычки с крупными группами, у каждой из которых свой интерес. Будто и не связанный с книгой. Но вероятность работает против них. Не могли просто так все они намылиться в Йокогаму. Пока только мелкие стычки, но дыма без огня не бывает. они перерастут во что-то большее. Времени мало, а леса за деревьями всё ещё не видать.
Чем так выделялся Ода? Что он мог знать. Умер вместе с главой Мимика и умер. Портовая шавка сдохла — и никто не почесался. Проклятие на них, корни и ветви. Обида больно жжёт. И хотелось бы сказать, что все россказни Юан были враньём. Но перестать об этом думать он не мог. Как и забыть об обиде. Особенно, когда уже четыре года подряд каждую ночь сердце проделывает любимый акробатический трюк, дыхание сбивается и чужое отчаяние накрывает с головой. Так далеко, что сделать ничего нельзя. А так хочется. Ода — Ода. За что тебя так ценили… Что ты вообще мог значить? Что ты мог знать? Ничего ведь… Угадал? Дадзай мог повестись только на одно: слова человека, который понял, что происходит внутри его тьмы. Такой человек мог его приручить. Безупречный — знал? Безошибочно действовавший всегда, мог ли он залезть в чужую голову? Звучит фантастично и безумно. Чужие умозаключения всегда были инструментов в руках Дадзая, но никак не поводом доверять. И снова всё упёрлось в это проклятое слово. И вот он снова: бессильный, преданный, покинутый. Четыре года разлуки не избавили ни от этих ощущений, ни от мечты о доверии. Неужели четыре года не стоили ничего? Ужас Дадзая отступал, когда его прижимал к себе Накахара. Ночи напролёт они сидели так. Ни единого страха с той стороны бетонной стены. Только собственные субъективные ощущения — странное спокойствие, будто уходил тот ночной чужой страх, преследовавший годами. Целовать чужие губы совсем не так приятно, как шепчутся. Не когда в нос бьёт запах марли и спирта. Тогда чувствуешь себя сестрой милосердия, целующей в лоб умершего в муках пациента. Но уж никак не любовником. Отвратительное чувство. Но почему-то это казалось важным. Внутренний голос правда мог что-то знать. Он правда мог… О эти муки бессилия. Вечные. И прицепившийся к ни червячок сомнения — старый и хилый, но все ещё норовивший обесценить и свести всю эту боль к его собственной, Накахары, глупости.Приполз в штаб. Всучил Рампо прочитанное, перекинулся парой слов с Озаки, зашёл к Огаю. Поразился в очередной раз странному безразличию и отчуждённости в глазах начальника, порассуждал с ним о погоде и откланялся. Нагнал Анго, узнал время совещания, с чувством выругался и отправился на поиски тихого уголка, где можно было бы продолбать полтора часа над сводкой оперативных данных — таких же бессмысленных, как и все предыдущие.
Ненавистные слои марли. Снимать их и наматывать снова — лишь в редких случаях, но всё же Накахаре приходилось это делать. Обычно их менял сам Дадзай — быстро и незаметно. Отвратительные на ощупь — шершавые вместо гладкой кожи, вечно намокавшие от пота и серевшие от пыли и грязи — внушали омерзение. А то, что под ними — ужас. Наслоения не сходящих с рук шрамов: от локтя до края рукава рубашки — три пальца от запястья. Ещё шея и мякоть плеча. А бинты работали. Фигура не внушала ужаса, только легкое недоверие. Бинты казались фарсом… ах, если бы. Острые рёбра, торчащие коленки и локти — валявшийся в углу комнаты беспомощный Дадзай производил впечатление изломанной проволочной куклы из древнего театра. На это было больно смотреть. Накахара много лет силился понять, влезть в душу. Только делать это приходилось молча, полагаясь в основном на собственные домыслы и связь, дававшую краткую справку об эмоциональном состоянии… напарника? Наверное, только так и можно было назвать. Наверное, да.Совещание было возмутительно коротким. Кроме командировки отряда в район Чаши ничего толкового не решили. Куникида бесполезно махал руками, рассуждая о том, зачем Кровавому Орлу книга. Хотелось пояснить ему про номер А309… и избавить этим собрание от бредовых домыслов. Но остальные предпочли дослушать до конца. А Анго не считал нужным выносить тайну личности Накахары на всеобщее обсуждение. Спасибо за тактичность. Какой же сложный вопрос — мотивация всех этих приблудных. С одной стороны — книга могла объяснить всё. С другой — находились другие — весьма правдоподобные — объяснения. И от определения мотивации зависело предсказание поведения. А Рампо отмалчивался, не желая применять свою способность. Видно, и у него есть ограничения. Скорее всего, обработка полученной информации производится уже без силы, а значит есть риск, что процессор сгорит и расплавится внутри нейрокраниума.
Как ужасно прижимать к себе полуживого от страха человека, слушать стук чужого сердца, сравнивать со своим, потеть и дрожать, сжимая чужую рубашку трясущимися деревянными пальцами. И снова ощущать себя медсестрой в полевом госпитале, скрашивающей последние часы безнадёжно больного. Пытаясь заглушить свой страх, она сжимает объятия сильнее, выдавливая и выгоняя его изо всех щелей и полостей. Она отвратительно живая, и, боже мой, как от её полных грудей несёт потом и кислым теплом. Но теперь всё это стало воспоминаниями, даже, наверное, приятными. Он не переставал думать о Дадзае все эти годы, но, кажется, рана затягивалась. Появлялась ностальгия о неплохих временах… Время умеет сжиматься и растягиваться, так же как и сознание человека. В норме его волнует множество дел. Книга после работы, кофе после пытки в душных казематах, любимый человек после нескольких дней разлуки… всё это смешивается в калейдоскоп, и, если и цепляет сильно душу, то лишь на краткий миг. Потом круговорот ускоряется и мысль ускользает по поверхности сознания, уходит безвозвратно. Но в моменты опасности и страха мир перестаёт существовать. Остаётся одна-две мысли, на которых сходится весь накал страстей, вся энергия и вся изворотливость ума. Заостряется и клином режет реальность. Это быстро проходит. К сожалению, так живут нормальные люди — самое страшное усталость и хандра, вызванная нарушением баланса. Так должно быть — так правильно. Он смотрел на Дадзая, вспоминал себя в те годы и готов был рвать на себе волосы — за свою глупость, за свою бескомпромиссность. За отрицание принципа «Всё пройдёт». Как глупо казалось теперь — когда он правда убедил себя, что враньем было «всё». Когда он спокоен и нормален. Что же было тогда — молод? Глуп? И да, и нет. Он вполне мог понимать всё и тогда — червячок сомнения жил внутри с самого предательства Юан. Но мир сошёлся клином. Мир не давал видеть ничего вокруг, кроме одного человека. Не глупость, безволие или ограниченность — перенапряжение. Аномальная усталость. Она сдавливает мозг стальным обручем — и ловит чистый разум в ловушку. Она сплетает клетку. И ночами выворачивает наизнанку все внутренности: днём кажется, что ещё можно к чему-то идти, но с сумерками приходит отвращение к жизни, да и к себе. Сейчас же это казалось прекрасным — чувства были тогда яркими и чистыми. Не было сил на надумывание бессмысленных вещей, не было времени на рассуждение. Борьба — та самая, чью красоту любили петь долгие и долгие века, до плачевной истории с переделом Йокогамы между тремя организациями… До ухода Дадзая. До того момента, когда он смог вздохнуть полной грудью и отдохнуть. Отдых оказался ошибкой — свободное время дало возможность мысли слететь с замкнутых путей эстетизированного страдания. Он вылез из-под завала, но прелести непроницаемой тьмы остались позади. И осталось только возвращаться к ним в мечтах. Снова и снова прокручивать краткие мгновения… Теперь работа не приносила того удовлетворения, той тягучей усталости. Теперь всё было мелкими лоскутами, скомкано, не прожито и не испито до конца. А голова была занята тысячами мыслей, даже воспоминания не приносят уже той радости и томной грусти по неизбывной тоске. Смутная печаль. Какое же глупое название.Болтовня закончилась. Наконец-то он сам отправится в поле. Экспедиция в Чашу — читай: экскурсия в прошлое. Хоть он и так одной ногой в нём… Конец затворничеству. Прогулка радовала как никогда прежде. Хоть дело и скучное — удостовериться, что бункеры не вскрыты и Чаша чиста. Потянулся — отвык за месяц от нормальной жизни. Всё корпел над этими французскими евгеническими бреднями. Спустя столько лет ему наконец-то дали возможность разобраться в причинах собственной, гм, особенности. Нарушил ты, Анго, тайну личности. Другим не разболтал — ну хоть на этом спасибо.
Бороться и искать, найти и… не сдаваться. Так вот о чём. Так вот о чём. Всегда казалось странно, что можно сдать, после того как нашёл? Того как взобрался на вершину. О это юношество, о эта больная, искорёженная и загнанная мысль. Завоевать, захватить, спасти, прижать к себе, прогнать страх и привязать к себе… А дальше? Годами привязывать и бороться — стараться не отпустить. Как при этом не сложить руки, как не потерять цель, как не забыть, зачем всё делалось. Борьба бы началась с новой силой, заяви он права на другого человека. Вот там и начнётся ад. Там и нужно не сдаваться. Любить до гроба можно только когда жить осталось считанные мгновения. Тогда же можно и клясться. Тогда можно всё. Он должен был давно забыть. Перестать думать. Но непроглядная тьма прошлого всё ещё глядит на него сквозь серость настоящего. Мир делится на два цвета, на до и после. А желание клясться в вечной любви не исчезает. А должно. На неё способны только отчаявшиеся глупцы. А ему казалось, что это состояние он уже вытравил из себя. Проклятье. Его мир раздвигался. Прежние шоры уже исчезли и не застилали свет. Но память возвращалась ко тьме, как к самому прекрасному, что было в жизни. Тьме, в которую можно долго смотреть — до тех пор, пока она не уставится в ответ.Прокрутил в голове сегодняшний разговор с Огаем — странный разговор, правда
«Знаешь, чего стоит предательство?» — он удивленно уставился на начальника. «Люди ведь никогда не меняются по-настоящему — всё, на что они способны всегда есть в них. Зная человека, ты всегда представляешь, на что он способен. А преданным ты себя чувствуешь, когда происходит непредвиденное тобою. Это не обязательно твоя ошибка и просчет. Просто ты забываешь истину: предают все. А вопрос только в цене — найдется, кому заплатить и человек предаст что угодно. Но соль вся в том, что зная человека ты можешь и цену предательства предсказать. Понимаешь?»
«Страшнее всего — когда человек предает самого себя. Такое бывает очень редко — сил оплатить такой счёт не каждый найдёт. Вот это может сильно исказить черты, заставить усомниться, что ты вообще когда-то человека знал. Но все равно, за новой искореженной личиной остается старое лицо. Подумай об этом на досуге — и не руби с плеча, если произойдет что-то из ряда вон.»
Что именно хотел сказать Мори — совершенно непонятно. После ухода Дадзая он часто играл с Накахарой в разные шарады. Будто бы надеялся найти в нём замену. К чему мог быть разговор о предательстве — это просьба принять спокойно Дадзая? Или мягкий упрёк ему и Коё за самоуправство на прошлой неделе? Как будто бы Огай не наложил бы руки на эти документы, если бы знал о них. Или не наложил как раз потому что знал? Знал об их существовании и догадывался о содержании?
Игры с Мори всегда отнимали много сил. Толку они не приносили особого никогда. Только приводили в состояние крайней нервозности. Но вот сейчас почему-то все эти мысли в голове не задерживались — и он вернулся обратно на проторенную дорогу.
Невыносимая лёгкость рутины. Калейдоскоп кровавых картин многострадальной Йокогамы. Странные речи Огая. Всё это крутилось в мозгу. И вся эта серость пыталась застлать прошлое — но тщетно. Говорят, что тьма всегда приходит за серостью. Значит есть надежда, значит он ещё может дождаться… Чего? Что очередные отморозки, отравители, насильники, грабители и каннибалы встряхнут многострадальный город так, что его мир снова сузится до малого круга мыслей и придётся думать только о выживании. Придётся драться и применять Порчу — ждать возрождения Двойного Чёрного… Протянуть руку крысам, готовым разрушить до основания ставший родным город, чтобы приблизить возвращение своей личной тьмы? Нет, до такой степени отчаяния он не дошёл. А когда дойдёт — проще будет резать вены, ей богу. Весь шлак мира одарённых продолжал сползаться в Йокогаму. Иностранные организации и террористические группы. Своим, внутренним, родным, уже не было времени грызться. Противоестественные союзы заключались. Никогда такого не было. Никогда.
