Юкагама (дорев.)

— Отвратительный день, — Оскар смотрел в окна на холодную ветреную тихоокеанскую ночь над городом. Когда-то это был один из лучших отелей города. Теперь — лишь остатки былой роскоши. Их поселили за дарма, по одному только слову местного муниципалитета. Вернее тех секретарей и идейных фанатиков, что ещё не сбежали. Даже сосланные как впавшие в немилость сынки богатеньких родителей, позорившие по чем зря род человеческий в кожаных креслах местных кабинетов были уже давно вывезены папашами. Сомерсет поджал губы на эту бессмысленную демагогию. Если Оскару так уж надо непременно поносить всё и вся, то пусть ищет себе другого собеседника. Но соображения безопасности миссии требовали не бродить в одиночку, не разговаривать с посторонними и постоянно наблюдать друг за другом. — Какой же тут бардак. Уж не чета нашей армии… Эх, старый добрый порядок и братство. А тут — лишь бы урвать кусок подороже. — Да-да. Спой дифирамбы королеве, Агате, МИ-6, ООН и Британскому содружеству. Потом проори своей пьяной глоткой «Боже храни королеву» — и наконец угомонись где-нибудь в хлеву со своими армейскими свиньями. Заколебал своим продажным патриотизмом и ностальгией. — От уголовника слышу. Милосердие державы по отношению к тебе нельзя переоценить, подонок. — Во из таких как ты и происходит весь этот беспредел. Это вы, а не мы загубили то немногое хорошее, что было в Старой Доброй Англии. Они сохраняли странное отрешённое спокойствие во время всей этой перепалки и не реагировали даже на откровенные оскорбления оппонента. Как будто стакан виски, из последней, к слову, бутылки, оставшейся в местном баре после полутора дней их совместной напряжённой работы, заменял им все возможные символы мирных переговоров. Никакие зарытые томагавки и длинные курительные трубки не сделали бы этого лучше. Они сходились, Оскар и Редьярд, только в одном — в пренебрежении к немцам, ненависти к французам, скептицизме по отношению к американцам и глухом недоверии у русским. Словом, в великодержавном шовинизме, перераставшем в национализм и проявлявшемся просто у каждого по-своему. Они слишком по-разному любили свой дом, чтобы спокойно переносить общество друг друга и слишком слабо ценили других людей, чтобы увлекаться всерьёз своей работой. Хоть специалистами, Моэм готов был это признать, были отменными. Работа в городе шла как по часам. Кто их учил конспирации, госуправлению и менеджменту было не важно. Справляли просто фантастически. Так не смог бы никто, кого знал Сомерсет. А на службе у Агаты работать ему приходилось с разными. Правда всё больше со стариками, проверенными в боях и покрытыми шрамами вояками. Ушедшими на покой, но не изгнавшими войну из своего сердца. Такие предпочитали в такие вот вечера не собачиться друг с другом, а изливать душу подрастающему поколению, к которому обычно причисляли Сомерсета. Стаканы стучали о стол в пылу спора всё громче. Бутылка заканчивалась. — И почему сюда не возят нормальный Абсент. Одна гадость подслащенная. — Моэм потянулся к бутылке со вздохом, но его грубо оттолкнули. Оскар явно дошел до той степени опьянения, когда хотелось не только словесных баталий, но плотного физического контакта. Причём совершенно не важно с какой подоплёкой. Сомерсет не обиделся. Просто увернулся от удара и ухватил бутылку за горлышко другой рукой. — Гнида, уводит пойло, да и от разговора увиливает. Знаешь, сильнее чем оголтелых солдафонов вроде этого, — Оскар ткнул пальцем в сторону Редьярда, — меня бесят такие тихони пай-мальчики как ты. И-ик. Редьярд пробулькал что-то сочувствующее. А Сомерсет допил из горла остатки виски. Действительно пойло, даже не смотря на то, что выпили они уже порядочно, это всё равно чувствовалось. — Ты прав, но кто-то из нас должен сохранять ясную голову и реагировать в стрессовых ситуациях. — А то вдруг сейчас сюда пожалует целый взвод русских солдат, — выкрикнул Редьярд и рассмеялся, словно удачной шутке. Смех был булькающий, переходящий в кашель. — Ты пьяный ещё абсурднее трезвого. Что, впрочем с солдафона брать. Пойдём, спать ляжешь, а перед сном я даже спою с тобой хором Боже храни королеву и гимн ещё черт знает кого. А этот пусть остаётся сторожить, кретинствующий параноик. Сомерсет проглотил и это. Тактильный контакт с Оскаром — как и решение проблем кулаками вообще — оставалось непривлекательным решением. Игнорировать было привычнее и менее затратно. С другой стороны — малопродуктивно и, похоже, подхлёстывало противника к более активным действиям. — Держи своё либидо при себе, пидорас, — громыхнул Редьярд последний раз для виду, поднимаясь с дивана с помощью Оскара. Ещё пара минут, и он затих окончательно в одной из пустых спальных комнат на этаже. Дипломатские номера всегда такие большие, интересно. Или всё дело в быстром опустении города — даже такие места, предназначенные для постоянного и комфортного проживания влиятельных приезжих, обязанных по долгу службы проводить свои дни в этом богом забытом городе, пустовали сейчас. Поэтому куда селить — было не важно. И лучше повыше — чтоб подальше от остальных приезжих. Которым либо некуда больше деваться, либо сами они слишком беспокойные, чтобы заметить тот хаос, что происходит вокруг. Впрочем была и третья категория — замешанные в хаосе. — Как же мерзко он ругается — слушать тошно. Но знаешь — именно как сапожник. Без малейшей любви к искусству. Жалко, вымученно. Ненужно. Как будто повторяет давно затверженный наизусть урок. Причем и тех, что пришлось запоминать из-под палки. Оскар грустно прошёлся носом по внутренностям ярко подсвеченного диодами бара-холодильника. Затем тем же манером обследовал стеклянные полки над ним. Придя к неутешительным для себя и продолжения пьянства выводам, душераздирающе зевнул и снова лукаво украдкой глянул на Сомерсет. Точно искал в нем сообщника в каком-то темном деле. — Ты ведь разумеется против того, чтобы охмурять горничных за бухло? И мне придётся заниматься этим самому. — Нет отчего же. Деньги есть, они могут вполне и согласиться помочь нам с этой проблемой. — Э, брат. Плохо ты их знаешь. Они тебя такого и слушать не станут. Сразу убегут, как об алкоголе речь зайдёт. Как будто в первый раз… Звони, — он властно махнул в сторону телефона. — Пусть несут две бутылки шампанского. И готовься мне подыгрывать, коль скоро хочешь участвовать в распитии. За те пять минут, что прошли со звонка до появления извиняющей девушки в дверях Оскар сосредоточено тёр глаза кулаками и пододвигался ближе к двери. Она уже поклонилась раза три и сбивчиво принялась объяснять по-английски, что они уже выпили весь алкоголь в здании, а магазины и питейные заведения в это время закрыты, так как в городе со вчерашнего вечера введено чрезвычайное положение. — Милый, эта очаровательная девушка не хочет нам позволить отпраздновать наше кровавое воссоединение. — Он встал в позу и повернулся боком, явно рисуясь и пытаясь смотреться максимально похожим на свои фотографии в газетах. Те самые скандальные фотографии, сделанные при аресте и на которых старательно замазано лицо его товарища… кроме того, он нес околесицу на японском, так чтобы всё было максимально доходчиво. Девушка ожидаемо покраснела, отвернулась, кося глазом на Оскара, по-прежнему стаявшего в гамлетовской позе — только теперь пародировал он другую свою газетную фотографию — когда его отпускали на свободу, скостив 9/10 срока по ходатайству леди Агаты. В обмен на не совсем понятно какие услуги короне… — Как она может даже не пытаться войти в наше положение… Ведь это так трогательно после такой долгой разлуки снова быть вместе… — он вешал эту абсурдную лапшу ей на уши с таким вдохновением, как будто не клялся в каждом своём сне последние полгода закопать того человека, что обрёк его на ад в тюрьме по собственной прихоти. Моэм слышал вчера. Прекрасно слышал и видел все те кошмары, что мучили его подчинённого. Как же глупо. — Это так жалко, Эрнест, то что ты сейчас говоришь. Как будто она сама не понимает, что такие жалкие оправданий для нас не годятся. Оскорбительно. — и кинул презрительный взгляд. — Ах, ты прав. — И с сожалением оглядел девчонку с ног до головы. Худой, нездорово бледный, сейчас ещё с красными глазами. Он разительно отличался от того цветущего молодого актёра, восходящей звезды кино новой эпохи, каким был ещё какие-то полгода назад. Не могло быть, чтоб она не знала. И не сравнивала сейчас. Он хорош как актёр. Но как же дьявольски использует сейчас своё искусство. И ради чего, господь бог. Отвернулся, шатающейся неверной походкой подошёл к дивану, и, опустился на ковёр у ног Моэма, глядя в глаза с подобострастным обожанием. Занавес. Девицы и след простыл. Небось сидит за дверью и прислушивается. Оскар с размаху ударил себя по щеке, сам же взвизгнул и уронил пустой стакан Редьярда со стола — тот стукнулся об пол и не разбившись покатился под стол. — Жалкий фарс. Когда-то я мог больше. Теперь искусство моё никому не сдалось. Он поднялся легко и скользящей походкой обогнул стол и противоположный диван, чтобы примоститься на подлокотнике того, на котором сидел Моэма. — Ты слишком беспристрастен, даже для хорошего оперативника. Они обычно выходят из себя быстро. — Теперь он кричал по-немецки, причем не своим голосом и так, что интонации абсолютно не соответствовали содержанию. — Ты чертовски хороший актёр, — тихонько ответил Сомерсет, что не нарушить эту незатейливую игру. — Через сколько нам принесут шампанское? — Оскар успокоился и откинулся на спинку дивана. — Я бы дал ей полчаса. — Она сейчас представляет себе в красках разнообразные непотребства и извращения. Не вижу повода её разочаровывать. — Я заберу бутылку один, а здесь можно добавить чуть-чуть беспорядка. — Ага. Наступишь на стакан и ругнёшься по-немецки разок. — пружинисто вскочил и ушёл в комнату к Редьярду. А Сомерсет от скуки перевернул стол и ухмыльнулся, ослабляя галстук. Подумав, стащил его вовсе, скинул пиджак и жилет и расстегнул две верхние пуговицы. Именно так он когда-то расставался с первой женой, попросив сестру близкого друга сыграть оскорблённую добродетель перед разъярённой мегерой. До Оскара ему было далеко. Ох как далеко. Как до луны. — Водевиль, — звучно рыкнул Сомерсет и нагнулся за укатившейся при переворачивании стола бутылкой. Крякнув, выпрямился, выдохнул и выдал какую-то строфу из военно-патриотического марша… Cheer! An' we'll never march to victory. Cheer! An' we'll never live to 'ear the cannon roar! The Large Birds o' Prey They will carry us away, An' you'll never see your soldiers any more! Он грохотал, перекатывая во рту все оттенки рычания и лязга, наслаждаясь тем, как вибрация звука наполняет все тело и отдаётся приятным эхом в кончиках пальцев, а затем ударил бутылкой о деревянную спинку дивана — как раз в тот момент, когда проговорил это самое never more. Девочка стукнула в дверь и несмелыми быстрыми шагами подбежала к нему, с абсолютно белым лицом всунула ему в руку бутылку. В левую… так как в правой он всё ещё сжимал горлышко от предыдущей… Храбрая же она, мелькнуло у Сомерсет в голове. И всплыли строки The faces of the women in the 'ouses Ain't the kind o' things to take aboard the ship… Додумать эту странную мысль ему не дали. Из-за двери выскользнул ухмыляющийся Оскар и вожделением уставился на бутылку. — А я уж думал, наш бравый капитан проснулся и горланит. Говорил я, по-немецки было бы зрелищнее. Бьюсь об заклад, она даже не плакала от страха. — руки его уже откручивали проволоку с пробки, а Сомерсет всё искал, куда же пристроить это злосчастное горлышко от старой бутылки.

*

Хигути вздрогнула. Уже давно молчала рация и приглушён был свет экрана ноутбука. Картинка не двигалась, а стёкла снова запотели и не видать было ни зги за пределами машины. Она была одна. Медленно где-то в глубине поднималась волна страха пополам с бессилием. Она выдохлась за эти несколько суток так, как не выдыхалась за всё время на этом посту. Теперь молчал даже Семпай. Семпай… На которого она молилась. Семпай, работать под началом которого она считала наивысшим счастьем на земле. Уже девять месяцев она служила ему и секретарём и менеджером и личным водителем… и нянькой в одном лице. Целых долгих девять месяцев упорного нечеловечески тяжёлого труда потратила она, чтобы ни на йоту не приблизиться к тем высотам, на которых пребывал Семпай. В первые дни она возвращалась домой с глубоки порезами от Расёмона, сломанными ребрами и выбитыми коленными чашечками… Потом их место заняли пощёчины. Кто уж надоумил Семпая, что это ни чуть не менее действенно, чем сравнительно более тяжелые увечья — она не знала, но была благодарна. Даже не смотря на то, что боль в вывихнутых запястьях и слабость от кровопотери куда больше удовлетворяли её стремление к служению. Как будто со смягчением наказания происходило постепенное отчуждение Семпая, как будто она настолько разочаровала, что возиться с ней становилось бессмысленно. Она была тщеславна и честолюбива — и потому это так сильно ранило. Как же болело в груди только от одной мысли, что Семпай вот-вот вышвырнет её за дверь как последнюю кудлатую бродячую псину. Пёс — было любимым ругательством Семпая и почему-то одновременно его самоопределением. Себя псом он называл с гордостью… Девять месяцев — так много. За это время женщина успевает выносить плод. Из несчастной одиночной клетки получается новое полноценное человеческое существо. А она за девять месяцев бесплодных попыток так и не научилась хорошо исполнять свою работу. Семпай никогда не прощает промедления и халатности. Семпай скоро просто откажется от неё и будет работать с кем-то получше. Она перестанет быть нужна… Хигути задыхалась, обычно подавляемые мысли хлестали через край повреждённой плотины. Она судорожно вдыхала, и грудная клетка в ответ отзывалась болью. Она никогда не позволяла себе расклеиваться. Право быть сентиментальными дурами и впечатлительными барышнями было у героинь книг. У неё же был долг. И этот долг исполнять она не могла. Последние сутки она чувствовала, что не годится для этого поста. С одной стороны, безрезультатными и несуразными были метания её подчинённых, с другой стороны, именно из-за наличия подчинённых она чувствовала себя ещё хуже, словно все их промахи всего лишь следствие её отвратительных организаторских способностей. Началось всё с того нападения на Вооружённое Детективное Агентство, а закончилось сегодняшними попытками поймать туман за хвост. Орёл ускользнул от них уже пять раз, и чертовщина сопровождала эти странные исчезновения. А Семпай всё глуше кашлял в трубку и судя по всему уже полдня как работал без напарника. Куда уж тот делся… Он давно не подавал голоса. Экран ноута погас, а Хигути даже не обратила внимание. Она была совершенно одна и осознание этого вдруг надавило со страшной силой. Акутагаве она не нужна. Даже Семпай уже махнул рукой на всю их операцию. И правильно… Она закашлялась. Глухо и болезненно. «Ты одна, шептал голос в голове. Ты одна». Она действительно была одна и страх сковывал её. Кашель вырвал из горла нечто теплое и мягкое и приглядевшись она растёрла в пальцах сгусток крови. Так бывало иногда у Семпая, когда он закашливался особенно сильно и его спина с худыми плечами сотрясалась в долгих конвульсиях. А мгновение это отрезвило её. Она дернула на себя рацию, нажала передачу и жалобно крикнула «Семпай», рванула ручку двери, и поелозила мышью. Компьютер не отозвался, дверь не поддалась, а из рации донеслось безликое «Да», произнесённое Акутагавой. Так бы он ответил, даже разговаривая с чёртом или с Господом богом. Её словно не существовало. Как будто лучше было действительно не родиться или уж погибнуть тогда, в начале совместной работы, когда проткнувшее лёгкое сломанное ребро угрожало жизни. Она затряслась всем телом, притянула колени к животу, уткнулась в отутюженные черный брюки носом, размазывая слёзы по плотной ткани. Было страшно. Страшно. «Ты одна, одна. Никто не придёт. Никто не отзовётся…» Она как будто спускалась вниз по бесконечной винтовой лестнице. Вниз, в глубину. Отдаляясь отрешения. Словно капитулируя перед каким-то незримым врагом. Она сдавалась своим расшатанным нервам и прорвавшей плотину хандре, как последняя кисейная барышня… И только палец все ещё зажимал передачу на рации. Она сняла его и шум эфира вернул внутренностям автомобиля звуки. Вздрогнула, словно от удара. Какая-то часть требовала убрать шум и продолжить спуск, чтобы спрятаться там, на дне от самой себя. Шум был силён, а пальцы больше не могли зажимать передачу. Рация упала под ноги, но из ней всё так же доносились шумы и голоса Тачихары и Гин. Пусть она не разбирала ни слова, но они там где-то были, далёкие, но живые и реальные. И она решилась снова. Дернула дверь, перевоткнула трясущимися руками провода питания и резко попыталась выскочить из машины. Ремни не позволили. Пришлось побороться с пряжкой — и наконец оглядеться. Кругом был густой туман, стелившийся клоками по земле. Он не просто лежал, он полз, словно какое-то гигантское живое существо, захватывая территорию своим телом. «Дерьмо!», — раздался крик из-за тумана. Она не поняла, что говорили. Не знакомый был язык. Она подняла рацию. Выяснить кто это можно было только одним способом. — Какова обстановка? — она снова закашлялась. Вытерла рот. Дышать было тяжело. Из рации, выкрученной на полную громкость раздавались теперь не только шумы, потом стали слышны и отрывистые переговоры Гин и Татихары, блуждавших где-то в этом же тумане. Хигути всё ещё потряхивало, ноги слабели. От страха она продолжала задыхаться. Но голоса с той стороны туманной завесы успокаивали, убеждая, что она не одна. «Ты одна, никто не придёт» — раздалось снова, совершенно точно внутри её собственной головы, но это был лишь остаточный пароксизм страха ничего не значивший. Она сильная. Она справится. Движение в тумане, в той же стороне, откуда раздался тот выкрик. Она дернула колёсико громкости, хоть оно уже и так было вывернуто до предела. Враг, если он враг, в этом тумане ориентируется на звук. И выйдет к ней так. Шорох раздавался со стороны передних фар, он вряд ли переместился с тех пор. Гравий и плотно понатыканные стены домов не располагали к бесшумности. Он бы выдал себя, если бы затаился. Её прикрывала дверь, так что можно было позволить себе пока провоцировать врага. Она была готова нырнуть вниз, за дверь. Татихара что-то кричал Гину в это время, а взвод пулемётчиков отчитывался, что шквальный огонь ничего не дал. Они все вместе выжидали. И вот из тумана раздались наконец шлёпающие шаги. Ближе… Уже наверное метров 500. Ещё ближе. Из густого тумана вынырнул чей-то силуэт. Узкий щуплый. Ещё ближе и стало понятно, что это тощий подросток. Ещё шаг-другой и блеснули светлые глаза на округлом, пухловатом в контрасте с тощей фигурой, неазиатском лице. — Кто ты, — крикнула Хигути, нашаривая рукой на поясе пистолет и стукая пальцами по динамику рации, чтоб заглушить звук взводимого курка. — Кто ты? Тебе нужна помощь? Дверь закрывала её торс, только голова о голеностоп оставались незащищёнными. Бронированное стекло выдержало бы десяток пуль, вроде бы даже пулемётную очередь было способно задержать на несколько секунд. Ей бы хватило, чтоб сгруппироваться. Только вот завестись будет проблематично. Она у правой двери… «Черт, думай же, » — он вышел из тумана ровно на столько, чтобы было видно лицо. Ниже, у самой земли туман густел совсем — ног паренька видно не было. Он зыркнул разок на неё, повернул голову в три четверти. Краем глаза не перестаёт контролировать ситуацию. Она улыбнулась. Он боится сам. Это точно. Пусть. Вздрогнул, раскрыл глаза пошире и замер. Но вот лицо поплыло назад. Шаг, ещё шаг и он ушёл. Беззвучно растаял в тумане. А Хигути потными руками вернула на место предохранитель и упала на сидение. Сжала голову руками слушая, как бешено колотится сердце. Вдыхала осторожно, опасаясь, что снова скрутит глухая боль в области средостения… Страха больше не было. Осталось странное беспокойство. И непонимание. Что могло заставить её забыть об элементарных обязанностях прямо посреди операции? Может быть она спала? Но не могла вспомнить ни момента засыпания, ни пробуждения? Может быть, на неё напали? Но она не помнила ни начала ни конца. Просто вдруг сейчас очнулась. Как странно. Рация орала на предельной громкости всё это время. Они звали её. Наперебой. Три подчинённых командира. И двое одиночек. Это непростительно. Если Акутагава-семпай узнает, он никогда не простит. Но эта мимолётная мысль не отдалась в душе той же щемящей болью, что и до этого. Она просто перешагнула через неё, чтобы продолжить движение. Ничего. Исправимся, мелькнула слабая надежда. Она перелезла на водительское сидение…

**

— Как твои планы, Луиза? — Фицджеральд развалился в кресле и затянулся. Сигара была хороша, хоть и не из самых любимых. В очередной раз отогнав воспоминание о том, как они вертели самокрутки из коровьих лепёх и листьев крапивы будучи мальчишками, улыбнулся. — Не готовы, господин Френсис. Я буду стараться. Обещаю. Простите. — она тряслась сильнее обычного, круги под глазами и сверхъестественная бледность бросались в глаза. — Не легко сейчас приходится. Но покажи, что у тебя уже готово. — Это че-ерновой вариант. Я не могу, там есть неточности. — Время — деньги, Луиза. Покажи мне. Я знаю, что даже незавершённые, твои планы всё равно лучшие. Никто не может так как ты, знай об этом. И не забывай. — Он улыбался, как солнце. А она забывала все свои страхи. Ах, если бы можно было всегда просто надеяться на его голос. Просто следовать за ним — у неё бы отросли крылья. И никто никогда бы не смог их победить. Но сейчас, вокруг была Йокогама, и даже самый оптимистичный из прогнозов не обещал никакой определённости. В таких патовых ситуациях она ещё не работала. И лучшим из вариантов сейчас было бегство, но оно не устроило бы сейчас господина Френсиса, сколько бы она не убеждала. Поэтому пришлось просто предоставить отчёт о всех наиболее вероятных вариантах будущего. Господин крякнул не единожды пока читал. Недовольно крякнул. Она ждала, пристально наблюдая. Ожидала приговора, как беглый каторжник. Запуганный, привыкший к побоям и пренебрежению. Путь и не от этого человека. Она была готова. А Френсис как всегда улыбнулся, отложив бумаги. И кивнул ей. — Значит, можно ещё вот это сделать. Тогда — пишем письма, чтоб завтра утром нагрянуть с визитом к достойнейшим сынам Туманного Альбиона. И да будет лёгким их завтрашнее похмелье. А пока, — добавил он, протягивая руку к высокому бокалу, — выпей со мной, Луиза. Выпей за успех дела, и за мечты — свои и мои. Ну же. Он был честным человеком среди всех на свете, единственный, в ком она не сомневалась. Была ли у неё мечта — ещё какая-нибудь, кроме того чтобы всегда быть рядом с таким человеком как господин Френсис? Она призадумалась, лишив себя тем самым возможности для отказа. Когда пришла в себя было слишком поздно. Он уже откупорил бутылку шампанского и протягивал ей бокал. Пришлось принять предложение выпить. Золотистая жидкость с блёстками пузырьков моментально ударила в голову. В глазах плясали огни ночного города и сияние бесчисленных хрустальных граней комнаты. Теплый свет грел душу, заставляя забывать обо всех тревогах. Солнце. Её солнце. Всё, о чем она когда-либо могла мечтать соединилось в господине Френсисе. И о каких мечтах вообще могла идти речь, если всё, чего она хотела, уже было с ней. Она провела ладонью по лбу, и опустилась на диван напротив Фицджеральда. Тот улыбнулся. Сразу захотелось сказать что-то стоящее, важное, на что обычно не хватало духу. Сейчас, как выяснилось, тоже не хватало. — Мы — всё что осталось от Гильдии, — произнёс господин Френсис. Она кивнула, судорожно прикидывая, что можно было бы возразить. — Но как же те, кто остался на материке. — Они даже не пытались с нами связаться. Не думаю, что там всё гладко. Я слишком долго работал, чтобы построить эту организацию, но кажется, не учёл насколько она зависима от моего внимания. Это был шанс, мелькнуло в голове у Луизы. Шанс убедить господина Френсиса вернуться обратно и спасти его этого водоворота. Она дернулась, уронила хрустальный бокал, покраснела, попыталась вскочить и подобрать осколки, оступилась и снова упала на диван, поджимая под себя босые ноги, пока призванные Фитцджеральдом горничные убирали битый хрусталь. Чуть чуть отойдя от смущения, она попыталась заговорить о возвращении, но осторожно, чтобы не дай бог не пойти против воли начальника: — Может быть стоит их проведать? Если мы останемся здесь, заварушка затянется и придётся ещё на год или полтора оставить дела без присмотра, то всё может совершенно выйти из-под контроля. — она сжимала пальцами нижнюю пуговицу на светлом вязаном кардегане, словно последнюю соломинку. — Сейчас это наиболее выгодный путь из всех возможных. — Да знаю я, — Френсис откинул голову назад так, что Луизе был виден один только острый подбородок, задранный к потолку. Он помолчал с минуту или две, — Я жене не звонил уже месяца два, наверное. Совершенно не представляю, как там она… — он сглотнул, странно — практически судорожно, так что на подставленной ярким лампам шее отчётливо дёрнулось адамово яблоко. — Слушай, Луиза… А кто из наших вообще вернулся домой? — Монтгомери точно осела в Агентстве… — начала она, пытаясь выкинуть из память печальный вид господина Френсиса, который, по собственному мнению, лицезреть не должна была. — Там же вроде бы окопался и По… — протянул Френсис поднимая голову, чтобы поглядеть Луизе в глаза. — Маргарет скорее всего до сих пор не транспортабельна. Я… я пока не искала её, это моя вина я должна была… — Не волнуйся, найдём. А где священник. Он вроде бы доставил проблем местным во время нашествия Крыс? — Да, потом скрылся, но, может быть, всё ещё в городе. — Кажется он был серьёзно настроен присмотреть за Маргарет. — Хоть бы так… — Спокойно. Мы только поднялись на ноги, сейчас самое время позаботиться о старых соратниках. — Лавкрафт?.. — Лавкрафт… Вот не знаю. Что ему делать на материке? — Он всегда чужой, скорее склонный к бездействию. И стремился всегда к покою и одиночеству. — А где покой, как не на дне Тихого океана… — Тут океанический разлом, тектоническая активность, так что может быть… — Мы же о Лавкрафте говорим. Он бы вряд ли обратил на такие мелочи внимание. — Тогда остались Стейнбек и Твен. — Вот эти вполне могли вернуться. — Да, их не было видно в городе последнее время. — Твен — мальчишка, жаждущий приключений, славы и увековечивания своего имени. Скорее ветренен, чем тщеславен. И голодранец… идейный или даже идеологический. — Он бы… — но Френсис с азартом прервал её, даже того не заметив. — Стейнбек тоже мальчишка, но поприжимистей. Тщеславны и жадный. Гордости никакой, но амбиции… И ненависть. Подлейшая, направленная на тех, кто сильнее, ненависть раба. Он ещё и злопамятен к тому же. — Господин Френсис… — Луиза поёжилась от таких слов. Не то что бы, она была готова защищать Джона Стейнбека с пеной у рта, однако же, он был верным и исполнительным подчинённым, а характеристика, данная Френсисом об этом не упоминала. — Значит, оба вернулись скорее всего домой, если Твена не занесло куда-нибудь по дороге. — Он хотел вернуться домой и написать автобиографию… — прошептала Луиза, вспомнив их последний разговор. — А Джон собирался как раз разобраться с делами Гильдии… — Ну, пусть попробует, — расхохотался Фицджеральд, вскидывая вверх в диком веселии стакан с золотой жидкостью. — Пусть хоть раз почувствует мою удавку на собственной шее и поперхнётся ставшей поперёк горла костью. Он стукнул гранёным стаканом о стол, а Луиза тихо взвизгнула.