Юкагама (дорев.)

We passed upon the stair…

Тьма во сне делалась всё непрогляднее. Твари, дремавшие на рубеже сознания, заявляли права на квартирование в его голове. И он не мог им отказать. Оставалось только бежать. Дело привычно и нехитрое. Это была винтовая лестница, уходящая белыми ступенями и металлическими поручнями на дно… Они спускались вниз. То ли бежали от того, что сверху, то ли искали защиты у того что там, внизу. В глубине. Кругом было темно и беззвучно — ни зги не видать в круглую центральную дыру пролёта, даже следующего витка. Будто лестница появлялась под их ногами и моментально исчезала, как только они делали следующий шаг. Они… Их было двое. Спутник шагал ровно на пять ступенек ниже и его черный плащ то и дело заслонял обзор. Тишина, казавшаяся сначала абсолютной, на деле бормотала голосом странного попутчика, не нуждавшегося ни в каком поддержании беседы. Всё это был лишь бессвязный бред сумасшедшего, без начала и конца. Лишь отдельные слова и внешняя связность на фоне общего бессодержательного уродства. Чем дальше вслушивался он в этот белый шум, тем конкретнее обозначалось течение речи, связность и наконец содержательность. Из хаоса слов начали выступать какие-то знакомые паттерны, складывавшийся неумолимо — так как степень понимания росла с ускорением — в череду странных вопросов. Плащ был знакомый. Черный кожаный, блестящий. В этой непроглядной темноте почему-то была видна белая лестница и блики на черном плаще — это при отсутствии каких либо источников света. Плащ определённо о чем-то напоминал. Захотелось как-то помочь себе с этим. Дадзай ускорил шаг и сократил интервал на 2 ступеньки. Теперь в аккурат под его подбородком была макушка того, в чёрном. Странно знакомая вихрастая макушка. Тот другой обернулся — лицо его казалось излучало свет, впрочем, странно. Так же как и лестница, оно вряд ли могло излучать само по себе, а вместе с тем не было такого источника, чей свет можно было бы отразить. Смотрелось немного инфернально. Глаза и лицо не помогли — Дадзай совершенно не представлял себе, кто перед ним, и в то же время мог бы дать руку на отсечение, что когда-то знал, кто это. Человек на три ступеньки ниже прекратил спуск и теперь они разглядывали друг друга. У того что в плаще были отливавшее краснотой карие глаза, приятные черты и никаких других примет кроме всё того же плаща — с распахнутыми полами. Так, наверное, бывает только во сне — что именно было под плащом, Дадзай понять не мог, сколько не вглядывался. — Ну, здравствуй, — и они пошли рядом.

And spoke of was and when…

Лестница оказалась достаточно широка. Дадзай пытался расспросить о том, где они, куда идут и почему такой странный свет. Но собеседник на это лишь смеялся. А затем, начал пересказывать — в какой-то особенно странной манере — историю чьей-то жизни. И Дазай всё никак не мог понять, чьей именно. Он уже абсолютно точно знал, что спит, но привычные твари остались где-то за пределами этого странного сна. И что человек в черном — это было совершенно не понятное, пришедшее просто из ниоткуда осознание — знает, что находится сейчас в чужом сне и при этом исполняет какую-то важную миссию. Принадлежала ли рассказываемая жизнь какому-то одному человеку или это была химера из нескольких? Кем были они все? При чем здесь этот странный человек в плаще и при чём Дадзай? Странное подозрение — не говорит ли этот смутно знакомый тип о себе — зародилось в душе, а потом на равных правах возникло другое — что речь идёт о самом Дадзае. И он не мог бы сказать, имеет ли это отношение к нему — как ни силился вспомнить. Его собственная память не только не желала выдавать информацию о том, кем был этот случайный собеседник, но и о том, кем был сам Дадзай. Они в совершенно равных условиях. Тот продолжает говорить, Дадзай задаёт нужные вопросы в правильных местах, кивает, получает ответ и смеётся — заливисто и непременно хором со своим спутником. А у того, к слову, смех какой-то странный. Истеричный, что ли. Как будто ему и не до смеха вовсе. «Приходится совершенно зря заниматься не пойми чем, — вздохнул Дадзай про себя, — классифицировать чужой смех.» — Собеседник неожиданно запнулся после очередного коллективного смешка, с интересом посмотрел на своего спутника и спросил: — Когда же ты успел так измениться?

Although I wasn't there…

И Дазай понёс околесицу, пытаясь не выдавать тот факт, что он не помнит ни того, кто перед ним стоит, ни того, о ком они говорили, ни самого себя. Получалось из рук вон плохо, собеседник недоверчиво вскинул бровь. Потом, видно решив, что нормального ответа не добьётся, вернулся к своему рассказу. Дадзай перевёл дух. Они продолжали медленно спускаться, перемалывая кому-то третьему, неизвестному, косточки. И когда от тушки гарантированно не осталось ничего живого, Незнакомец снова поднял глаза и задумчиво засмотрелся на Дадзая, ухмыляясь чему-то своему. В повисшей паузе стучали их каблуки — Дадзай не мог понять, почему до этого он был уверен, что они идут совершенно беззвучно. Но каблуки стучали, причём в унисон, как у хороших танцоров в паре на классическом паркете. И Дазай снова мучительно пытался вспомнить, кто он, почему человек перед ним так уверен, что говорит о хорошо Дадзаю известных вещах и как же, черт возьми, это недоразумение разрешить… Где зарыта собака? В речи собеседника, в собственной памяти или в этом пугающе однообразном пространстве сна. Он ещё раз посмотрел в глаза собеседнику, поддерживая уже установившуюся паузу, и подумал, что глаза у того совершенно незнакомые. Уж их бы он запомнил. И голос странный, и фигура как будто меняется, пока они идут. — А был ли мальчик, — решился Дадзай всё-таки продолжить разговор. — В смысле, ты уверен, что этот человек действительно жил?

He said I was his friend

— Ты очень странный стал, Осаму. Как будто отгородился стеной от того, что должен по хорошему помнить. Зачем это тебе, друг? Его глаза отливали красным всё сильнее. Как будто кровь окрашивала стакан с водой. Сначала буроватый, потом как потускневший закат и наконец — полный стакан красного вина, но уж чересчур густа жидкость. Осаму засмотрелся, так что даже забыл про заданный вопрос. Глаза не только не походили ни на что виденное ранее, то есть совершенно не давали никакого ключа к разгадке. И внезапно, будто с резким толчком на глубокой колдобине, он понял, что бьётся кроваво-красными волнами в этих глазах — гнев. — Не хорошо забывать старых друзей, Осаму. — с непозволительной интимностью в голосе проговорил попутчик. Можно ли его вообще называть собеседником, когда весь диалогов в конечном счёте сводится к монологу одного и редким беспомощным репликам другого. Дадзай, по кусочкам пытавшийся собрать все свои воспоминания воедино, даже как-то сразу не понял, о чем идёт речь. Его провалы в памяти были куда серьёзнее, чем то, о чём этот странный человек спрашивал.

Which came as a surprise

Однако, значение слов в конце концов до Дадзая дошло, и он посмотрел потрясённо на странного соседа. Плавно пытаясь переварить несоответствие своих ощущений, главным образом связанных с глазами, со словами тем произнесёнными. Плащ, вихры на макушке ещё вызывали какое-то смутное узнавание. Это было правдой, но вот всё остальное совершенно выбивалось. И Дадзай решился. — Совершенно ничего не помню… Но кто же ты? И последовавший ответ, Дадзая просто подкосил. Потому что, довольно ухмыльнувшись, собеседник проговорил: — Я — это ты. «Ну, вот тебе и раз», — подумал Дадзай, глядя с новым приступом интереса на этого странного человека. — «А почему же я тогда об этом не имею ни малейшего понятия… Он что, смеётся надо мной?» — Я — это ты. И в прошлом, и буду в будущем, — и улыбнулся, жутковато кривя свои растянутые в тонкую ниточку губы. — Но ты должен вспомнить.

I spoke into his eyes

Так вот как, — протянул в ответ Дадзай. Дальше он так и не придумал и чувствовал себя шутом, теперь более чем когда-либо. «Когда, — подумал он. — Когда же это я себя так чувствовал?» Но этот странный осознанный сон в отличие от обычных даже не думал заканчиваться. Собственная память играла злую шутку с Дадзаем, а ещё этот странный попутчик, глумливыми глазами глядящий пристально прямо ему в лицо. Он издевался, потому что с самого начала знал, что Дадзай ничего не помнит, и весь их предыдущий разговор был не более чем фарсом. Вот же чёрт, мелькнуло в голове Дадзая, слова о тьме, страхах и обречённости — всё произнесённые до этого, если они действительно имели отношение к его, Дадзая памяти, тогда где же плавный толчок возвращающий память… И это просто единственный повод тратить время на такие рассказы. Толчка всё не было, оставалось только тупо глядеть в глаза самому себе и видеть насколько нетерпеливым он когда-то был. Теперь уже его собственные губы расползались в стороны. Он по-прежнему ничего не понимал. — Я — это ты, — повторил двойник в третий раз. Тут-то и щёлкнуло в голове у Дадзая, но не вспоминание, а простая общечеловеческая злоба. По отношению к человеку зарвавшемуся и сующему нос совершенно не в своё дело.

I thought you died alone

— Ты умер, в таком случае. Тебя съели черви, как всякого раба и короля, чей срок вышел. Кто знает, в чьи сети попалась та рыба, что поймала этих червей… Он улыбнулся, не прекращая плавного движения вниз по винтовой лестнице, всё ближе и ближе к недостижимому дну. Хищно и победоносно, как давно не приходилось испытывать таких эмоций. Но вместе с ним, совершенно так же улыбался и попутчик, копируя, как зеркало выражение лица Дадзая. — Разумеется, я давно мертв, и убил меня ты. Сам, своими собственными руками. И врёшь себе до сих пор, что у тебя не было выбора. А он может быть был, друг мой. И он ускорил свой шаг, вниз по винтовым ступеням… А сам Дадзай, преодолев ещё пару и переборов в себе желание броситься догонять странного двойника, остановился совсем. И только смотрел, как черный плащ сливается с темнотой в глубине, а потом фигура окончательно скрывается за крутым поворотом пролёта.

A long long time ago

— Давным-давно. Давным-давным-давно… — протянул он, задумчиво глядя вслед тому, кого так и не смог вспомнить.

*

Рассвет плыл за окнами небоскрёба. Впервые с момента вскрытия склада вся оперативная группа была в сборе. Фаза 0.1 операции закончилась и смешное, переведённое непонятно зачем с французского языка предписание нужно было сейчас огласить, распределить и пустить в дело — разумеется, существенно доработав. — У нас директива. В целом, мы готовы к новой фазе. Сегодня стартуем. Сейчас — время обменяться информацией. Борис опустил глаза в пол. Смотреть на Зинаиду было тошно. Не секрет ни для кого, что уже при вербовке их с Сашей в группу, относились к ним не одинакового. И на Борю сыпались все шишки, в то время как друга — бывшего друга — буквально носили на руках все. Особенно Зина. И даже после предательства, разрушившего всю их жизнь, к Боре она стала относиться ещё хуже, а Сашу вспоминала с печалью… Впрочем, о мёртвых либо хорошее вспоминать, либо ничего. Сначала говорил Федор Кузьмич, своим тихим, как будто каркающим голосом. А Зина улыбалась, сидя боком на подлокотнике митоного кресла, и юбка в чёрном рюше задиралась под митиной рукой, оголяя белое округлое колено. Борис, бросивший беглый взгляд на неё, чтобы удостовериться, что его потупленный взгляд не вызывает большего чем обычно раздражения, скривился сильнее, покраснел и отвернулся. — Мины заложены во всех обговоренных точках. Детонация задана строго по часам: в ночь с 29 на 30ое — взлетят на воздух с промежутком в 5 минут 10 подстанций западного энергетического комплекса. Днём 30ого числа — то же самое повторится с южным комплексом. В ночь на 31 число — ещё серия взрывов в городском центре подготовлена, помимо детонации по часам возможна дистанционная детонация… это же слабость системы, — пробормотал Федор Кузьмич как будто про себя после небольшой паузы. — И пусть они тоже в это верят. — хищно улыбнулась Зинаида. — С тридцать первого числа начинается фаза 0.2. Кодовое — «Хаос». Если предыдущая была призвана просто разогреть местных, то теперь это действительно помеха для них и всех остальных «гостей». — Они за последние два дня практически неотступно следовали за видимой частью отряда. Из чего могу сделать вывод, что Глаз Бога уже используется централизованно, — заметил Иннокентий Федорыч. Весь этот фарс — митина рука с колючей звездой, цеплявшая сейчас зинино бельё — была демонстрацией власти, вседозволенности. И зеленевшее, желтевшее, красневшее циклично лицо Бориса было лучшим бальзамом для её души. Остальные — привычные. Федор Кузьмич бубнил со спокойным выражением лица, а Иннокентий Федорыч улыбался всем и никому конкретно. — 31ого мы выйдем уже не как подрывники и террористы — 31ого мы начнём уничтожать их физически. Восстановленные подстанции сжигать снова, рушить коммуникации при любой возможности. Действовать будем четвёркой. — Зина смотрела в текст и сухо смеялась, выкидывая целые абзацы совершенно бессмысленных подробностей. Обе основные электростанции, питавшие город были заминированы — любые действия в их окрестностях могли вызвать детонацию — таково было последнее средство. Пускать его в ход — всё равно, что подрывать под самим собой пороховую бочку… — Митя будет занят в коалиционном строительстве. Как уж они до такого договорились — неизвестно, но система, когда будет поднята — сможет избавить прилегающие районы от опасности — она проглотила горький смешок, — на деле же просто отсечёт любую возможность позвать на помощь… Зина зачитывала директиву, попутно насмехаясь над глупостью формулировок, бессмысленными затратами на подготовку и проверку… и только Митя, чувствовал, как дрожит нежная кожа под его пальцами. С прикрытыми глазами и откинутой на спинку головой, он наслаждался Зининым голосом, концентрацией… Совершенная маска, полный контроль. Только одна, отгородившись дверью, она сбрасывала эту личину. И этого не видел даже он. Хоть и жили они вместе уже лет десять. Изломанная, замкнутая в себя. Абсолютно лишённая стыда, совести и чувства благодарности. — Кстати, 31ого прибудут наблюдатели от нашего начальства. Надеюсь, что мы с ними лично не встретимся. Хотя в противном случае — хуже для них. Мы имеем полное права не признавать ни своих, ни чужих после того как опустится купол в день всех святых… Потом говорил Иннокентий Фёдорыч. И Зина напряглась — он видел Крыс. Она сжалась и дёрнулась, но почувствовать это мог только Митя. — Гоголь, Толстой и Горький в городе. Достоевский в тюрьме. Возможно, кто-то из мелких сошек тоже здесь. — План приводим в исполнение этой ночью. Работаете втроем. Сегодня — конвой Димы до бункера, потом можно немного порезвиться, — она говорила слишком отрывисто, непривычно. — Я же займусь Крысами. Хищная улыбка расползлась по её лицу.

**

Днём 29ого числа настроение в Агентстве было на редкость упадочным. Организация общего штаба шла полным ходом — Кэндзи, Кёка, Наоми и Дзюнъитиро носились как ужаленные, перетаскивая аппаратуру, проверяя отсутствие повреждений, уничтожая лишние копии, потом перебирали бумажные отчёты, которые по совести конечно давно стоило сжечь, но этот псих Анго прибежал посередине процесса и с дикими воплями, теряя очки ещё на подлёте, пригрозил отыскать лично каждого, кто посмеет сжечь хоть одну бумажку… Словом, они крутились как белки в колесе, Рампо был утащен всё тем же Анго в какой-то дальний уголок, кажется, уже в пресловутом штабе… А Дадзай продолжал пребывать в отключке, не смотря на все усилия Акико. Та же бледнела, краснела и практически тряслась от перспективы делить помещение, административные проблемы и вообще весь процесс расследования с псами Мори, а особенно, конечно, с ним самим. Куникида, поначалу возмущался необходимости переезда, потом, когда осознал, что повод для этого — альянс не только с Отделом, но и с Мафией, попытался оспорить решение Фукудзавы, услышал непонятную цитату по-немецки — сводившуюся к тому, что приказы не обсуждаются, насколько сумел понять — и отправился с новыми силами руководить погрузкой, пока не прибежал вездесущий Анго и не попросил (жалобно) перетащить Катая со всем его оборудованием. По дороге Куникида практически придумал железобетонный аргумент в пользу разделения мест дислокации трёх организаций, и собрался уже озвучить его по телефону, пока не получил другой, совершенно уже панический звонок от Катая, оравшего, что его продали в рабство к Мафии, не дают работать, а теперь в довершение всего эти шантажисты ещё и вырубили электричество у него в доме… «Мудаки», — орал в трубку Катай, вкладывая в этот крик весь пережитый страх последних двух суток под бдительным контролем Акутагавы. Последний не был намерен сносить подобные оскорбления в свой адрес, просто выдрал телефон из ослабевших пальцев Катая, и коротко посоветовал поторопиться, если уж этот истеричный психопат со своей кучей металлолома Куникиде так дорог. Переговоры с террористами и убийцами никогда не были коньком Куникиды, потому он почёл за лучшее сбросить. В офисе Агентства был ад и единственным спокойным местом (возможно, правда, что просто аналогом убийственно-ледяного озера Коцит) пока ещё оставался медкабинет — бесчувственное тело Дадзая на кушетке, Акико в кресле в позе глубокой задумчивости с примесью испуга и дорожный саквояж со специфическими инструментами, которые могли не найтись у Мори. На самом деле, она скорее хотела просто взять с собой из агентства какой-то маленький кусочек своей спокойной жизни. Она не Куникида — спорить с Фукудзавой не стала, да и к тому же всегда знала, насколько тонка грань между Мафией и Агентством. Даже Отдел отстоял от них дальше — подразделение МВД жило по другим правилам. Сейчас, впрочем, стёрлись резко все грани: от правительственного отдела, гражданской организации и крупной преступной группировки осталась только кучка эсперов, борющихся за право на место под солнцем — для себя и себе подобных. За последний день вынужденного бездействия — 28ое чисто — когда Фукудзава всё ещё не отдавал приказов и всё чем можно было заниматься — мелкий конвой, доставка и охрана мероприятий — все успели уже успели порядком пасть духом. Не было практически никакой привычной работы. Только телохранители стали нужны сразу всем, но несовершеннолетних на такую работу точно не взяли бы, а из тех, кто этому удовлетворял, был на ногах и в состоянии действовать — один Куникида. И у него были совершенно другие планы на весь день. Он удрал в офис военной полиции и выуживал из них информацию, оказывал посильную помощь и вообще избегал своих основных обязанностей. Теперь же, в адской круговерти, полегчало. Отпустило практически всех, даже Дзюнъитиро отделался от неприятных ощущений после того, как Наоми с криком и роняя портфель рванулась в палату Дадзая, едва услышав, что тот ночью довёл себя в очередной раз до состояния полутрупа… Она бледнела, зеленела лицом и сползала по стене на пол. Всё бы ничего, но расширенными от ужаса зрачками на Наоми смотрела Акико. Так смотрят соучастники преступления, словно предлагая друг другу разделить ответственность за совершённое. Дзюнъитиро просто вытащил сестру оттуда, отпаивал чаем с три четверти часа, не переставая запихивать как можно глубже в себя все незаданные вопросы. Потом пришли Кэндзи и Кёка и снова началось привычное уже просиживание штанов в офисе. Ответственные, старшие, и просто способные хоть как-то руководить процессом либо отсутствовали, либо сами предавались мучительному бездействию. В отдельную папку Дзюнъитиро безжалостно складывал отпечатанные заявки на конвой, защиту, безопасную доставку… подмывало отправить Кэндзи и Кёку выполнить парочку. Нет, он бы даже сам сходил, будь здесь Ацуси. Всё-таки до того, чтобы отправляться в одиночку дело пока ещё не дошло. Один раз, когда пришло письмо от привычного заказчика, он даже не стерпел и обратился к Фукудзаве. Тот благостно кивнул, давая добро. Кажется, на месте без скандала не обошлось и Кэндзи пришлось голыми руками останавливать взбесившегося от не очень уместного комментария одного из участников встречи Снежного демона. В остальном было тихо и гонорар ребята притащили полный. Остальные заказчики, к сожалению, детей бы в качестве исполнителей не приняли, будь даже те хоть трижды одарёнными. Вздохнув, Дзюнъитиро загнал всех писать отчёты. Он остался за старшего, а по совместительству и единственным офисным работником. Наоми, хоть и отошла от своего шока, всё ещё отказывалась браться за какие либо дела. Да и на двоих дел было слишком мало, чтоб её тревожить. А остальные разъехались, вняв настоятельным просьбам директора. Последней уехала Харуно. Уже ближе к вечеру забежала попрощаться, долго обнималась с Наоми и даже, кажется, плакала. Словом, вчерашний день в Агентстве был полной противоположностью суматошному сегодняшнему. И в то же время, логичным его продолжением. Группа Хигучи ощущала и первое, и второе практически так же остро, как Дзюнъитиро с Кёкой и Кэндзи. Вечером, после заключения трёхстороннего соглашения, наконец-то Мори назначил им смену, а Акутагава-семпай добился автоматизации передачи сигнала от Глаза Бога… И разразился производственный скандал. Потому что Кадзии Мотодзиро осознал, что всё это время действовал без санкции собственного идола и кумира — то бишь рисковал нарушить волю босса. Он претерпел кучу неприятных эпизодов этим днём, чего стоила только та первая стычка, когда он дошёл до бесконтрольной паники и чуть не подорвал своих… На своих, конечно, было плевать — но выполнять приказ одному было бы слишком уж тяжело. Да и некоторые из них были на хорошем счету у Адмирала… До того как приняли участие в подковёрных интригах исполкома без ведома босса. Был и второй бой, когда они подошли достаточно близко, чтобы увидеть сквозь ещё не плотный туман три неясных силуэта и попробовать швырнуть в них ещё пару бомб. Выстрел на удачу цели не достиг, разве что отвлёк противника заставив обратиться в бегство. Они раз за разом настигали тех троих, каждый раз подпускавших всё ближе и ближе. Игра в жмурки. Самая увлекательная охота — охота на человека. Человеков было трое, но действовали они слишком самоуверенно. Ещё чуть-чуть и казалось — в перерывы между погонями — что вот-вот нагонят преследуемых, поймают и призовут к ответу. И адмирал будет доволен. А когда доходило до дела и они трое рассевались по залитой туманом территории и соединяли их только микронаушники на левой мочке и вшитые в воротники микрофоны… вот тогда он начинал сомневаться и в себе, и в окружающих и даже пару раз в самом мироздании. Как будто этот туман был ядом, проедавшим насквозь любые ткани и проникавшим в вены под кожу. Как будто протянуть руку и поймать этих троих было не сильно проще, чем снять луну с небосвода. И он кусал губы от злобы и бессилия. Глумился в перерывах над сотоварищами, наблюдая с наслаждением, как те бесятся, выходят из себя и сдерживаются из последних сил. Собственно срыв был один — он, видите ли, зацепил взрывом какую-то могилу. И его за это даже за воротник подёргали и жуткой маской в лицо подышали. Людишки такие странные. И почему только они не могут действовать чисто рационально. Ведь только это может их спасти… Дураки. Пиетет по отношению к смерти смешон. Людишки слишком глупы, чтобы отбросить свои предрассудки. Разок они потеряли двоих лейтенантов Чёрных ящериц — эти дураки продолбали микрофоны, пока пытались выудить кого-то подозрительного из мусорного бака… Ловили они кошку. Микрофоны сняли, чтоб не фонили, пока один держал другого, залезавшего обшаривать огромный бак. Он даже не удержался, чтобы рассказать скабрёзный анекдот примерно на эти тему, чтоб в очередной раз увидеть, как сверкает лезвие ножа и дуло выхватываемого пистолета. Они не стоили его внимания, но раз уж приходится тратить время с ними — вместо давно задуманного эксперимента по разрезанию сиамских близнецов и организации их полностью автономного существования, то пусть отрабатывают. Они предали. Он верил, что работает на адмирала, а теперь его ставят перед фактом, что всё это — самоволка. Он мог заниматься сиамскими близнецами и попытаться сделать из живого ещё более живое… А вместо этого — рисковал доверием своего кумира. Да будь они прокляты — даже не извинились. Таких надо линчевать. Да ещё и вместе со всем исполкомом. Как они смеют. Только адмирал может приказывать ему, Кадзии Мотодзиро.

*

Чернота сгустилась вокруг. Но из пустоты этой черноты, из её мягкой, упруго-обволакивающей густоты гулко зазвучали слышанные когда-то давно слова. Вязкая вакса залила щель пролёта, прокатилась по границам ступенек и по бликам на складках плаща, сравняв всё это со своей единообразной бесконечностью. Больше не было необходимости идти — потому что не осталось ни ног, ни ступеней. Остался только слух — и в ушах отдавался мощный женский голос, как будто отражавшийся от стен и колонн большого зала. Это было что-то из прошлого, но не того прошлого, о котором говорил черный собеседник — чьего-то другого, принадлежавшего только самому Дадзаю. — Кто сказал, что евгеника умерла, после Нюрнбергского процесса, где её поносили наравне с другими аспектами нацисткой политики? С зари века генетики евгеника шла рука об руку с ней, являясь дисциплиной более практической и социально-политической, нежели фундаментально научной. Сейчас же они просто придумали новый эвфемизм для неё, чтобы робко — а не как в начале 20ого века говорить о том, что человечество можно сделать красивее, выносливее, умнее и даже добрее… Имя это — поведенческая генетика — сколь косноязычно, столь же и жалко в своём лицемерии и бессилии. Мы, Русское Евгеническое Общество, никогда — за все эти долгие годы гонений на генетику, на благие намерения евгеники и позитивное движение ко всеобщему светлому будущему — не прекращали свою деятельность. Мы не имеем ничего общего с теми, кого осудили на Нюрнбергском процессе. На наших руках нет крови. С зари её появления существовало два пути развития науки генетики. Негативный отбор — то есть принудительная стерилизация неугодных индивидуумов, и отбор позитивный — направленный на изучение, раскрытие и распространения удачных признаков и их сочетаний. Первое — медленно, но верно ушло в прошлое, даже шведские законы о принудительной стерилизации уже отменены. Да, как видите, далеко не всё из дискредитированного после второй мировой войны было моментально выведено из обихода и табуировано. Мы искони занимались исключительно позитивной евгеникой, и тем более не имеем никаких причин быть ассоциированными с ужасами фашистского режима. Мир светлеет день за днём, и мы прилагаем к этому все усилия. Все имеют право рождаться, но мы хотим, чтобы среди них было как можно больше здоровых и счастливых людей. И здесь мы должны перейти к основной теме сегодняшнего выступления — к проблеме эсперов, правам эсперов, и признанию эсперов. Потому что признание достижений современной евгеники не возможно без рассмотрения феномена дара. Дар, как и евгеника подвергается стигматизации со стороны нашего общества, хоть и может в теории являться новой ступенью человеческой эволюции. Эта точка зрения не единственная и неоспоримых доказательств в её пользу пока что нет. Дар, по последним результатам научных исследований нельзя признать исключительно следствием естественно отбора. Тут имеет место отбор социальный, а возможно ещё и искусственный, но последнее до конца до сих пор не подтверждено. Впервые об эсперах заговорили в научных кругах лишь в начале 2000х. Что характерно — именно в научной среде подобные слухи появились раньше всего, раньше даже, чем на просторах жёлтой прессы, что не может не способствовать теории искусственного их возникновения. Но мы здесь собрались не для того, чтобы обсуждать конспирологические теории. Эсперы существуют — это факт. Вторым неоспоримым фактом является то, что генетически они отличаются от человека — но не настолько сильно, чтобы было невозможным скрещивание с появлением плодовитого — и главное — человеческого потомства. В то же время друг от друга эсперы отличаются даже сильнее, чем от обычного человека, что до сих пор не позволило выделить ни одного характерного для эспера ДНК-паттерна. Хотя уже огромное количество последовательностей было исследовано и соотнесено. Эсперы возникают совершенно независимо друг друга. Возможность наследования дара — отсутствует. Ни одного случая рождения даже у пар, в которых оба супруга обладают способностями, ребёнка со способностью — не зарегистрировано. Более того, генотип такого ребёнка никогда не содержит эсперские последовательности ни одного из родителей. Возможность клонирования человека со способностью по этическим причинам, естественного не проверялась. Но результат соматического деления клеток в теории способен приводить к увеличению числа молекул ДНК с эсперскими аллелями, и следовательно, возможным становится получение клона. Всё это ставит в тупик современную науку, подкидывает новые вопросы… Но главным сейчас является не проблема того, откуда берутся эсперы — остро стоит вопрос о том, что эсперы тоже люди и заслуживают права на жизнь и свободу наравне со всеми остальными. В нашей стране говорить о таком сейчас — преступление. В большей части Европы — не смотря на огромный вклад героев последней войны в обеление репутации эсперов — ситуация не многим лучше. Существование эсперов признано, но они подлежат изоляции от общества и содержанию в закрытых заведениях при постоянном наблюдении. Уклонение от этого режима — уголовное преступление, одним из вариантов наказания за которое является смертная казнь. А Америке ситуация разнится от штата к штату, но весьма похожа на просвещённую Европу, однако судебная власть достаточно коррумпирована, чтобы подобные процессы редко заканчивались «сожжением ведьм». В станах азиатского региона, за исключением Китая, где эсперов нещадно эксплуатируют на благо государства и Индии, где поклоняются им как шаманам, — царит относительная свобода. Южная Америка — частично пошла по Европейскому пути, частично сохраняет индифферентность по отношению к эсперам. Свобода царит в странах Африки, исключая наиболее продвинутые (впрочем, проценты эсперов в этих регионах по статистике настолько ничтожны, что заставляет уже задуматься не о том, что обнаруживать эсперов при низком уровне социального развития сложно, а сколько о том, что возможно дар — болезнь исключительно развитых стран — и не является ли это ещё одним аргументом в пользу искусственного происхождения эсперов?). Единственным государством на теперешний момент признавших эсперов полноправными членами общества и даже разрешившим им формировать юридическое лицо и вести экономическую деятельность стала Япония…