Юкагама (дорев.)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

О СВЯЗАННЫХ ДУШАХ

(БЕЛЛЕТРИСТИКА)

— Ацуси —

Интерлюдия: 13 лет спустя

— Хей, Ацуси! — Ммм? — Ацуси как раз запихнул в рот слишком большой кусок булки и никак не мог ответить осмысленнее. — Я тут наткнулся на интересную штуку. Новая пауза оказалась такой же неловкой как и предыдущая. Товарищу пришлось снова выпутываться самому, так как Ацуси всё ещё проигрывал булке в неравном бою. — Ты, оказывается, книжки пописываешь. Я бы никогда не подумал. Да я бы никогда ничего из подобного не открыл, кабы не племяшка. Всё висла на мне, просила найти продолжение. Или по крайней мере автора. Представь себе моё удивление, когда я переворачиваю книжонку в пестрой обложке и вижу знакомое имя. Ацуси побелел. Прочистил горло и был готов к разговору. — В общем, скажи мне. Что могло надоумить тебя такое написать? Сентиментальный детский фэнтезийный роман, — коллега рассмеялся, а Ацуси просто вздохнул. Он ожидал чего-то подобного. — Да, Китамура-кун, было дело. — А чего стоит это вступление… Представляешь, она действительно верит, что этот город… — Кираса щелкнул пальцами раз или два. — Йокогама, — подсказал Ацуси. — Да, именно. Короче, что он существует в реальности. Ты силён! Хе-хе. Если честно, я хотел сказать, что восхищён. Не талантом, но дерзостью фантазии. Кто бы мог подумать, что наш тихий репортёр окажется таким законченным выдумщиком. — Знаешь, как горько это слышать. Это ужасно, что последние воспоминания о жизни всех тех замечательных людей, запертых в закрытом городе, стали просто детской сказкой. — Ты сейчас сейчас серьёзно? — Абсолютно. Вот видишь, даже ты не веришь. — Ацуси грустно улыбнулся. Потом махнул рукой. — Ты не волнуйся, я привык. — Ацуси, а у тебя точно всё в порядке с головой? — А, брось. Просто иногда вхожу в образ. — грустно и как-то даже обречённо проговорил с вымученной ухмылкой Ацуси. На сём и разошлись. День шёл своим чередом, редактор по-прежнему донимал, дедлайны дышали в спину. И практически никому не было дела до того, что три года назад, в юбилей своего побега из Йокогамы, читай: Сокрытия — Ацуси выпустил книгу, посвящённую памяти тех, кто не выбрался из той западни.

***

Вместо вступления: Я не всеведущий. Я беглец, недостойный памяти. Весь этот текст — смесь моих собственных воспоминаний с хроникой событий и характеристиками некоторых действующих лиц. Кажется, никого из ключевых фигур не минула чаша сия кроме главного героя. Я Накадзима Ацуси двадцати восьми лет, находясь в здравом уме и трезвой памяти, постараюсь здесь, во вступлении, кратко изложить причины, побудившие меня спустя десять лет после бегства из Йокогамы восстановить в подробностях события того времени. Вина моя, как и причастность к произошедшему, не подлежит сомнению, однако похоже, что я сейчас являюсь единственным человеком, которому необходимо записать эту историю. Вторым был Анго Сакагути — офицер ныне расформированного Отдела по делам одарённых. Значительная часть сего текста — результат обработки личного архива Анго, привезённого мною из павшего города. Я долго молчал. Практически десять лет я выжидал. Но вот всё готово. Остальные непосредственные участники этих событий вынуждены были скорее всего сменить род деятельности. Американская негласная оккупация Йокогамы положила таким образом конец Концепции Трёх Времён Нацумэ Сосэки. Рассказы о столь печальном конце не имеют для выживших никакого смысла, с тех пор как книга погибла, изменив какую-то основополагающую идею этого мира. Жаль, неизвестно, какую именно. Не свои мемуары я писал не от своего лица. Я старался простроить в своей голове образы других участников событий, избавив читателя от подробностей моих собственных переживаний, так как не считаю их существенными для повествования. Во многом эти описания являются моими домыслами, но изредка подтверждаются, естественно косвенно, некоторыми документами из архива Сакагути Анго. Главным образом — записками Накахары Тюи. Я могу лишь предполагать по отрывочным сведениям, что могло связывать предателя и госслужащего с самым верным и преданным исполнителем Портовой Мафии. Впрочем, в архиве есть упоминания о некотором уговоре времён истории с Сибусавой Тацукихо. Возможностью написать эти мемуары я обязан в первую очередь Накахаре. Его жалость спасла меня из тенёт Йокогамского ада. Я бесконечно виноват перед ним в своей трусости. Я с полным осознанием происходящего поддался его уговорам и сбежал из Осаждённой крепости. Он вернул мне право выбора своей судьбы в тот момент, когда я находился полном отчаянии из-за своей неспособности продолжать борьбу. Уже десять лет я посыпаю голову пеплом и ношу вериги в знак покаяния. И десять лет сочиняю этот текст — мне стыдно называть его романом, также как и мемуарами. Я — последний из ордена храма, ныне подвергнутого гонению. Я не могу судить о справедливости вынесенных обвинений, но могу рассказать о тех, кто попал под колёса церковного процесса. Всего через десять дней после моего побега тигр перестал приходить — и я уверен, что именно в этот день всё закончилось. И десятью годами молчания и неуверенности плачу я за десять дней своего отсутствия. За гибель книги, за смерть Накахары, за падение всех Йокогамских организаций одарённых. Я уже говорил, что оставлю без портрета лишь одного героя. Речь идёт о человеке абсолютно непостижимом и далёком от любых моих или даже Накахары-сана представлений о нём. Многие сочиняли его портрет, многие пытались объяснить его мотивы. Тщетно. Ни одно из объяснений никуда не годится. Человек учивший меня, человек приведший меня в организацию (то есть лишивший права выбора), гениальнейший из стратегов времён той войны… он проиграл войну ещё до её начала. Ещё во времена Каннибализма ему пришлось отдать Йокогаму в руки Гильдии. Условием была помощь в сохранении города, когда тот станет целью крестового похода из Европы. Призраки колониальной политики, не коснувшиеся Японии эпохи Мэйдзи, неожиданно догнали её после долгих лет полувоенной диктатуры… Первой вехой этой истории стала война. Война, отнявшая лучшие годы Огая Мори — та, после которой Серебряный волк был выброшен на улицу, а шеф Танэда получил — пусть и переступив через собственную гордость — право создать первую легальную в Японии организацию одарённых. Настали жестокие годы разрухи, установление Концепции Трёх Времён руками Танэды, Мори и Фукудзавы… а потом — крестовый поход, доказавший полную беспомощность этой системы перед лицом иностранного вторжения — последняя битва за Книгу. И я боготворил Дадзая Осаму… и я молился на его гений. Стратег своим умом — и без способности он мог добраться до кресла босса Портовой мафии или до поста главы Вооружённого Детективного Агентства. «Люди живут, чтобы спасти себя…» Если уж кому и удалось бы спастись при падении Йокогамы — то только Дадзаю. Но где он сейчас? Кто знает? Я же долгое время читал эти самые слова задом наперёд, а акцент делал на слово люди. Из-за этого смысл ускользал, плавно заменяясь на слова — «спасти всех, чтобы иметь право жить». Собственно слово «право» взялось ниоткуда, а остальные — точная цитата из Нацумэ Сосэки. Уже долгие 10 лет я пытаюсь свыкнуться с мыслью, что не имею возможности и даже морального права бороться за жизнь, предлагая спасение другим. Если нет абсолютного блага, то нет из спасения, единого для всех. (Не знаю, есть ли предел для абстрактно-метафизических значений этого слова, я старался не вдаваться в подробности, иначе пришлось бы вступить в бой с Достоевским на его доске). Нет возможности судить о благе для другого человека. Теперь у меня есть место в жизни, теперь у меня есть время для таких мемуаров, теперь у меня есть возможность согласиться с тем, что никто и никогда не принесёт мне на блюде право жить. Поэтому я спасся из Йокогамы. Чтобы продолжать жить. Мне безумно тяжело даются даже сейчас главы про Акутагаву, но здесь я должен принудить себя прописать всё в мельчайших подробностях — так как больше некому. Анго мелочами не занимался… Как бы то ни было, я, потративший долгие годы на переосмысление событий минувших лет, свидетелем которых я был непосредственно, и строивший предположения о возможном конце истории, свидетелем которого я не стал и о подробностях которого не имел никакого понятия, решился наконец всё это записать и издать. Далее последовали 6 месяцев интенсивной работы — факты вписались в давно продуманную схему, да и семилетний стаж журналистской работы мне помог — после чего появился этот текст. Сколько я провёл в городе? Полгода… восемь месяцев? Мне двадцать восемь лет и восемь месяцев от них — не больше трёх процентов. Так почему я всё ещё не могу выйти из города? Я брожу по лабиринту и никак не могу вырваться. Город-призрак. Город-мираж. Его нет на картах. Его не видно даже со спутника. Но его не могли просто стереть. Они живы. Те десять дней, что я провёл в пути — я знал, что Йокогама всё ещё стоит. Только спустя эти десять дней тигр перестал приходить. Достоевский взял вверх и затем, скорее всего, уничтожил книгу. С тех пор я действительно остался один. Но призраки… призраки не покидали меня. Город одарённых. Последнее место сокрытия книги. Последнее? Или первое и единственное? Оно притягивало эсперов как мух тухлое мясо. Собирало вместе всё самое лучшее и самое худшее, что было в мире. Ошибкой появившийся город, ошибкой разросшийся. И только раз подчинившийся законам мирозданья — канув в ничто. После гибели книги стало совершенно ясно, что все одарённые в конечном счёте не могут существенно изменить мир к лучшему и чаще несли разрушение и гибель, чем что-либо другое. Бессильные мира сего — мы были чужды этому миру, а потому наше место в нем, как и призвание и род занятий, не должны были иметь никакого отношения к способности. Мы — воннегутовская колыбель для кошки, к сожалению, далеко не безопасная… Война в Йокогаме, кажется, положила конец Войне, а может и была самой Войной. Этого я так и не смог уразуметь. Знаю только, что предсмертная агония книги, как и две мировые войны, вобрала в себя всё лучшее и худшее, что могло быть порождено этим миром. Эсперы (бывшие), как и люди, мельчают теперь. Всё лучшее кануло в Лету. Мне безмерно жаль Марину и её товарищей, потерявших возможность избавить страну от Возмездия, обрекавшего всех эсперов их поколения на отверженность… Они были не совсем правы насчёт истинных причин этой трагедии — думается мне, тот человек дал право существовать вопреки государству лишь тем, кто был достоин памяти и увековечивания. Страна отверженных поэтов и прозаиков. Страна, где прекраснейшее было запрещено. Он создал её в обмен на завершение гражданской войны. Но запрещено — не значит забыто. Йокогама же не получила права на память. Она — обречена была кануть в лету вместе со всеми бывшими бессильными. Она и канула. Рок, судьба, неизбежная закономерность цепи случайных событий, хитрая программа действий, работавшая с момента основания города и до его падения? Я не знаю. Я не верю в судьбу — ведь была книга, переписывавшая её. Я сомневаюсь в программе — ведь были люди делавшие невозможное и поднимавшие город с колен не один и не два раза. Кто же они? Дар ли характеризовал их? Или что-то иное. И что есть дар, как не следствие силы характера, отваги мужества и бескорыстности? Клеймо. Бессмысленное. Клеймо бессилия. Перед лицом рока. О борьбе и об отваге тех, кто продолжает её до конца. О тех, для кого нет другого спасения. Памяти Накахары Тюи посвящаю.

Конец интерлюдии

Обратно в Йокогаму тринадцатилетней давности.